Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Воронец хотел что-то возразить. Семибратов остановил его. Хватит спорить. Помкомвзвода прав. Они должны быть бдительными. Не исключено, что японцы пошлют корабль за своим гарнизоном. Воронец не отозвался, но глаза его продолжали иронически щуриться. Видно, он так и остался при своем мнении.
— Сколько постов прикажете выставить, товарищ младший лейтенант? — спросил Воронец с нарочитой официальностью.
Семибратов укоризненно покачал головой. Опять! Ну к чему? Знает же, как неприятна ему эта его манера разговаривать. И все-таки делает. Будто назло!..
Мантусов давно заметил неладное между ними. Он несколько раз порывался заговорить об этом с Семибратовым, да что-то останавливало его. Мантусов был деликатен и, вероятно, не считал себя вправе вмешиваться в дела командира. Однако во время их стычек с Воронцом неизменно становился на сторону Семибратова. Вот и сейчас, услышав вопрос Воронца, помкомвзвода помрачнел и жестковато сказал:
— Ты сам реши, где, что и как. Тебя ж обучали этому. Осмотри местность. Составь схему обороны. Прикинь расписание на случай боевой тревоги. Потом покажешь мне…
Погибших при захвате острова похоронили на сопке, недалеко от берега. В каменистом грунте выдолбили братскую могилу. Насыпали над ней небольшой холмик. Сверху положили пилотку и две бескозырки. Ударил прощальный залп.
Сазонов и Галута задержались на сопке. Они еще долго стояли у могилы с обнаженною головою.
— Теперь мы с тобой вдвоем остались от всего экипажа… — Сазонов вздохнул, кладя руку на плечо Галуты. — Добрые были братишки…
Морщины на лице мичмана стали резче, изломанней. Рассекая худые, ввалившиеся щеки, они огибали подбородок, сеточкой обметали глаза и, разветвляясь, терялись в рассыпавшихся надо лбом жестких седых прядях.
— Да-а… Добрые были братишки, — грустно повторил Сазонов. — Сквозь такую карусель прошли. И в самый что ни на есть последний момент голову положили. Обидно.
Галута не отозвался. Он стоял, словно на ветру, наклонив голову, расставив ноги. Лобастое лицо его морщилось. Руки были сжаты в огромные кулаки.
— Эх! — наконец выдавил он горестно и нахлобучил бескозырку до самых бровей. — Пошли.
Шел он медленно, переваливаясь с ноги на ногу, как ходят люди, привыкшие к морской качке. Галута уже не помнил себя без моря. Вот только любил ли он его, сказать трудно. Море лишило его юности; там не до забав — работать надо. Море отняло у него семью. Жена не захотела ждать его месяцами. Взяла сына и отчалила к другому берегу. Он тогда здорово начал в рюмаху заглядывать. И все же море тянуло его. Когда Галута оставался на берегу несколько недель, ему не хватало штормового ветра и зыбкой палубы под ногами, не хватало тоски по берегу.
После полудня небо снова насупилось. Солнце потускнело и вскоре совсем скрылось. Серые облака набухли и надвинулись на остров. Склоны вулкана затянуло белесой дымкой. Воздух наполнился мягкой водяной пылью; не поймешь: то ли дождь, то ли туман.
Расположившись у казармы, десантники чистили оружие. Мантусов распорядился привести все снаряжение в идеальный порядок: чтоб ни пылинки, ни ржавчинки. «Сам проверю», — предупредил он.
— Пожалуйте бриться! — буркнул Галута, густо смазывая свой автомат. — Курильский бус явился — знакомьтесь. Теперь вся наша работенка коту под хвост.
— Это почему же? — поинтересовался Пономарев, старательно протиравший патронник автомата.
— Эх, пехота! — презрительно протянул Галута, поворачиваясь к Пономареву. — Соображать надо. Влажность-то, чуешь? Как в тропиках.
— Як ты сказал? Бус? — переспросил Семенычев. — Що ж це за штуковина?
— А вот сиди и мокни. — Галута шмыгнул носом. — И оружие каждый день драй. Это уж как пить дать. В общем, привыкай, Семеныч.
— Чтоб к нему лихоманка привыкала! — Семенычев протянул Галуте кисет с махоркой. — Мне до дому треба. Жинка ждет. Да и уборочная у нас началась…
— Ничего с твоей жинкой не сделается, чуток еще подождет!
Галута вернул кисет Семенычеву. Тот скрутил «козью ножку» и, затянувшись, густо пыхнул дымом в прокуренные усы.
 
— А уж с уборочной как-нибудь без тебя обойдутся, — продолжал Галута. — Тут хоть бы к зиме вернуться.
Семенычев неторопливо опустился на крыльцо. Был он невысокий и какой-то невзрачный. Худое лицо. Узкие плечи. Тонкие руки. Белесые, с проседью, волосы, торчащие из-под пилотки, были реденькими и лишь чуть темнее пшеничных усов.
— Шукать долго будут, — сказал Семенычев после паузы. — Но найдут. Непременно найдут!
За его спиной на пороге дома появился Комков с гитарой в руках. Он уже почистил свой автомат и поставил его в пирамиду. Пилотка у Яшки была лихо сбита на затылок. Ворот гимнастерки расстегнут, и из-под него выглядывала полосатая тельняшка. Мантусов уже не раз посягал на нее. Но Комков сумел как-то убедить помкомвзвода и сохранить свою «морскую душу», без которой моряку на сухопутье, как он считал, хоть ложись да помирай.
— Сейчас за драгоценную жизнь рядового Семенычева Георгия Пантелеевича, или просто деда Семеныча, как зовут его в обиходе верные друзья, сам командующий думает. Сидит в штабе и прикидывает: какие корабли послать, какие самолеты выделить для скорейшего его спасения.
Комков затянулся окурком и тронул струны гитары. Его лицо оставалось безразличным. Это обычная Яшкина манера. Даже когда все катались со смеху от его шуточек, Комков оставался невозмутимым. Лишь где-то в глубине его больших черных глаз прыгали озорные искорки.
— Надеюсь, мое обстоятельное разъяснение удовлетворило присутствующих? — Комков сел рядом с Семенычевым. — Тогда перейдем к следующему, не менее важному вопросу. Требуется назначить надежного, грамотного человека на ответственнейшую должность кока. Какие будут деловые предложения?
Десантники зашумели:
— Поручить это дело Семенычу! Дед бывалый, кашу сварит.
— Галуту! Моряки ко всякому делу привычны.
— Касумов плов умеет готовить!
Комков поднял руку.
— Тихо, други. — Он всегда оказывался в центре любого конфликта и умел найти решение, удовлетворяющее все спорящие стороны. — Так мы до завтра будем без вкусной горячей пищи. Предлагаю назначить на камбуз рядового Белова Александра Ивановича.
Взвод загудел одобрительно. А Сашок растерялся. Ему бы возразить, что он ничего не умеет. Мама когда-то говорила: научись хоть борщ да кашу варить — пригодится. А он не захотел: не мужское, дескать, занятие.
— Решено, — подытожил Комков. — Рядовой Белов Александр Иванович всегласно и принародно назначается мастером по кулинарной части. Музыка — туш!
Резко ударили струны гитары. Сашок так и не успел сказать ни слова.
Усыпанный камнями склон вулкана круто уходил книзу. Спускаться по нему было еще хуже, чем подниматься. Двигаясь вверх, помогаешь себе руками, да и ноги как-то быстрее находят опору. А когда спускаешься, не за что ни уцепиться, ни удержаться. Сапоги скользят, из-под них катятся камни. Того и гляди, сорвешься и уж одними синяками не отделаешься. Семибратов с опаской посмотрел вниз. Напрасно он, наверное, не послушался Сазонова. Мичман предлагал отложить все на завтра. Совершить восхождение утром, не торопясь. Взять побольше людей, чтобы торжественней было. Государственный акт — водружение флага над островом.
Семибратов не согласился с ним, должно быть, из духа противоречия. Что это за командир, который принял решение и тут же меняет его! Так и авторитет свой подорвать недолго. Семибратову не терпелось установить флаг еще и потому, что потом в донесении можно будет написать: в первый день высадки на остров, двадцать восьмого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, эта земля стала советской.
 
Флаг оказался небольшим, пришлось использовать корабельный вымпел, снятый Сазоновым с катера. С моря его вряд ли можно было рассмотреть невооруженным глазом, но для Семибратова важен был сам факт: над островом отныне развевается алое полотнище с пятиконечной звездой. Устанавливая флаг, Семибратов был горд. Он сознавал, что совершает что-то необычное. Пройдут годы, а этот момент никогда не изгладится из памяти. Разве забудешь, как брались Курильские острова и как над исконно русскими землями поднимались красные полотнища!..