Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Не надо. Не люблю споров.
– Ах ты, Вика, Вика, – увлажнившимся голосом произнес Белозерцев и взял ее руку в свою. – Знаешь, что я еще приобрел? – он потянулся к портфелю, ткнул пальцем в несколько крохотных кнопок – кожаный, с твердыми углами портфель раскрылся, – верхняя половинка, будто по движению волшебной палочки, приподнялась сама, нутро у кожаного портфеля было богатое. Белозерцев вытащил из него две коробочки. – Вот. Можешь открыть. Одна коробочка твоя, другая моя. Вика чуть приоткрыла одну коробочку, лицо ее вспыхнуло смугло, она вместе со стулом придвинулась к Белозерцеву.
– Ты самый предусмотрительный… нет, ты самый лучший человек на свете, – произнесла она тихо, так, чтобы слышал только Белозерцев и больше никто, – ты это знаешь?
– Знаю, – не стал отнекиваться Белозерцев. – А ты можешь сказать это громко, при всех?
– Могу. Сказать?
– Не надо.
– Вообще, я восхищена тобой. Твоей выдержкой, мужеством, – лицо Вики по-прежнему смугло горело, было радостным, хотя сейчас на него словно бы тень наползла – что-то горькое, мимолетное проскользнуло по нему и исчезло. – Все-таки у тебя такая беда… Костик…
– Костик… – Белозерцев вскинулся и сник. – Я тут ем, пью, веселюсь, а Костик… – он выдернул из кармана платок, промокнул им глаза. – Костик… Я молю Бога, чтобы с Костиком все было в порядке – пусть лучше со мной что-нибудь произойдет, но не с Костиком.
– Не надо ни того, ни другого. В этой истории все должны быть и целы, и сыты.
– И овцы, и волки? Так бывает редко. В кино. Дома я боюсь появляться.
– Твоя благоверная небось сходит с ума, ревет как белуга…
– Поэтому я и не появляюсь дома.
– Поехали ночевать ко мне.
– Нет, – Белозерцев отвернул обшлаг, глянул на часы, – я и домой не поеду и к тебе, Вика, не поеду… Хотя очень хочется. Я буду ночевать в офисе.
– Сурово с собой обходишься.
– Жду звонка.
– Переведи стрелку, пусть звонят мне домой – ты сам будешь поднимать трубку. Если у тебя есть какие-то производственные секреты, я никому их не выдам. Я вообще мало чего в них смыслю. Даже если буду специально слушать – все равно ничего не запомню.
– От тебя, Вика, у меня секретов нет.
– Я же не враг тебе, – Вика не удержалась, вздохнула.
– Ты – моя жена.
– Еще не жена.
– В данном случае жена с печатью в паспорте или без пяти минут жена – это одно и то же. С другой стороны, и штамп в паспорте может ничего не значить – люди легко теряют друг друга, – Белозерцев вновь отвернул обшлаг рубашки – наверняка расторопный и исполнительный Высторобец уже звонит ему. Зевнул – хотелось спать.
20 сентября, среда, 21 час. 30 мин.
Зверев еще находился у себя в кабинете, морщился недовольно – подташнивало, словно бы он съел что-то нехорошее, до слез саднило горло, настроение было поганое! Подташнивает – это осеннее, уже привычное, у Зверева были нелады с желудком, а желудочники два раза в год, весной и осенью, страдают как великомученики – боли бывают такие, что белый свет делается серым, в чернь, маленьким, словно старая, обкромсанная со всех сторон и здорово съежившаяся от времени овчинка, – у Зверева начиналось осеннее обострение язвы желудка.
– Час от часу не легче, – пробормотал он, поискал в столе соду – должна же быть сода, с весны оставалась в пенальчике из-под «упсы» – французского аспирина, и ложечка маленькая, пластмассовая, из аэрофлотовского пакета, была, насколько помнил Зверев, к ней приложена, специально перетянутая резинкой… Но соды в столе не было. Боль сделалась сильнее.
Секретарши закончила работу еще три с половиной часа назад и исчезла – нянчить внуков и варить яблочный джем, пока яблоки на лотках дешевые, – в общем, послать за содой некого. Посылать дежурного – значит объяснять, зачем нужна сода, а этого Звереву не хотелось. Он поморщился, посопел раздраженно, потом приложил к животу руку – боль ведь можно заговаривать. И делается это очень просто: кладешь на больное место руку, так, чтобы тепло руки проникало сквозь кожу, и начинаешь шептать разные нежные, трогательно-ласковые слова, успокаивать ее, уговаривать, и боль понемногу отступает, делается все тише и тише…
 
В молодости Зверев с этим изнуряющим желудочным нытьем справлялся очень просто: когда становилось невмоготу, залпом выпивал стакан водки и заедал его куском сливочного масла. И чем больше съедал он масла, тем было лучше. Водка смывала с оголившейся язвы всякую дрянь, уносила ее в кишечник, а масло смазывало, смягчало больное место, – и Звереву делалось легче. Сейчас уже прыть не та – стакан водки может сделать дырку в сердце.
Хотелось в баню. Но еще больше хотелось домой. Уйти Зверев пока не мог – ждал звонка с Лубянки, от генерала Иванова.
– Работает, как при Сталине, – пробурчал Зверев, недовольно, снова раздраженно посопел, стараясь совладать с болью, – а живем при Ельцине. Условия разные.
При Сталине икра была, да только есть ее не хотелось – надоедала быстро, а сейчас не надоедает, но есть тоже не хочется – банка черной зернистой икры стоит две минимальные зарплаты. Ее лишь Белозерцев и может трескать. Да еще Ельцин, пожалуй. И кое-кто из его окружения.
Зверев раздраженно дернул головой – что-то в последнее время дергаться, как припадочный, начал. Годы работы в милиции все-таки сказываются – ни к шутам стало не только просквоженное, продырявленное, окончательно запущенное от недостатка внимания нутро, ни к черту сделались и нервы, таким же стало и сердце – сопит, хрипит, бултыхается впустую, с трудом и с болью, едва уже прослушивается в груди – вот-вот остановится.
Звонок прозвучал, когда он уже и ждать его перестал. Зверев не глядя поднял трубку вертушки.
– Слушаю тебя, кхе-кхе, Алексей Константинович!
– А если это не я, а кто-нибудь другой? Леонид Кравчук, например, – генерал Иванов устало рассмеялся в телефонную трубку, – или кравчукча?
– Ну и речи ты ведешь, Алексей… Выработался за день, супа в котелке совсем не осталось.
– Это верно, – оборвав смех, согласился Иванов, – не самое удачное имечко я выбрал. Хотя все мы, пока Кравчук был у власти, мужиков-украинцев звали кравчукчами, женщин – кравчучками, а самого Леню – хорошо что не Голубкова – Леонидом Таврическим. И ты так звал, и я.
– Мир очень тесный, и стукачи у нас с тобой, Алексей, одни и те же. Мне то же самое говорили.
– Ну, насчет того, что «стук-бряк» у нас одни и те же – неверно. Мы больше платим. А кто больше платит – тот больше знает.
– Все равно деньги из одного и того же кармана. Ну и чего там подполковник?..
– Ведет себя покладисто. Всех назвал, ничего не скрыл, сейчас сидит в камере, обдумывает житье-бытье, сопли утирает, в порядок себя приводит.
– Интересно, интересно… И кого же он назвал?
– Полину Евгеньевну Остапову.
– Это кто же, кхе-кхе, такая?
– Да есть одна дама, без пяти минут министерша, из теневых фигур… Там, в заоблачных высях летает. Иногда ее годами не слышно, будто и нет на белом свете, а на самом деле она есть. Только» лишь по телевизору не мелькает – ни разу ее не видел…
Внимательно слушая Иванова и покхекхекивая в трубку – жив, дескать, все засекаю, – Зверев крупными печатными буквами записал в блокноте: «Полина Евгеньевна Остапова». Эту фамилию раньше он нигде не встречал, хотя должен был и услышать, и засечь, но… ловкая, видать, дамочка. Умная. Он раздраженно постучал пальцами по столу. Память, обычно услужливая, на этот раз молчала, ничего ему не подсказывала.
20 сентября, среда, 22 час. 10 мин.
 
Белозерцев ночевал в кабинете на кожаном пухово-мягком, с бездонным, казалось бы, нутром диване. Два комплекта белья и две подушки со свежими наволочками Зоя Космодемьянская всегда держала для него в задней комнате – в общем, ущемленным по части удобств он себя не ощущал.
Позвонил домой. В ответ – молчание.
«Ну что, все? – спросил он сам себя, и что-то острое, незнакомое всадилось ему в грудную клетку, в кость, дыхание осеклось, стало прерывистым. – Нет, все-таки Высторобец, несмотря на всю свою сноровку, не мог так быстро сработать, он мужик медлительный, любит все обставлять, а тут? Обидно даже – прихлопнул Ирку, словно букашку. Хряп ладонью – и нет ее! Действительно обидно».