Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Вы что, издеваетесь надо мной? – Пусечка сморщился, лицо у него сделалось, как у старого лилипута.
– Никак нет-с, – бесстрастно возразил официант и наклонил тщательно причесанную голову, прической своей он напоминал Жана Семеновича – тут любили подражать своему начальству, – как велено-с было, так я и поступил.
– Принести холодной водки, – потребовал Пусечка.
– Холодной водки нет, – прежним бесстрастным, лишенным всяких живых оттенков голосом произнес официант.
– Во всем ресторане нет?
– Во всем ресторане!
– Пусечка, ты что, хочешь мне испортить праздник? – удивленно поинтересовался Белозерцев.
– Да катись ты! – Пусечка рывком поднялся из-за стола. Повернулся всем корпусом к официанту. – Ну ты, рожа! Принеси немедленно холодной водки, кому сказано?
Белозерцев с удивлением присвистнул, хотел было разозлиться на Пусечку, но злости не было.
– Пусечка, я сейчас прикажу, и тебя отнесут в туалет и спустят в унитаз, как блевотину, понял? – сказал он.
– Не трогай его! – у Вики натянулся голос. – Разве ты не видишь – он не в себе, с ним что-то происходит!
Пусечка вновь подергал одним плечом, левым, словно птица с подрубленным крылом, в следующий миг обмяк и успокоился. Пробурчал, будто обиженный пионер:
– Ничего со мною не происходит! Просто я хочу холодной водки.
– Странно, в первый раз у меня на плавучем корыте взбунтовался боцман, – произнес Белозерцев удивленно и угрожающе одновременно – он действительно не мог понять, что происходит с Пусечкой, с человеком, которого он мог уничтожить одним плевком, который даже дышать на него боялся, не то чтобы повышать голос. – Хотя все когда-нибудь происходит в первый раз. Ты на кого баллон катишь, Пусечка? На меня?
– На тебя, – кивнул Пусечка.
– Ладно, – не удержался от вздоха Белозерцев. – Жан Семенович, не в службу, а в дружбу – двести граммов холодной водки…
– И лист бумаги, – попросил Пусечка.
– И лист бумаги, – Белозерцев хоть и удивился, но тем не менее кивком подтвердил просьбу Пусечки.
– Ты все слышал? – спросил Жан Семенович у официанта, приказал с генеральским рыканьем: – Действуй!
Потом, чуть наклонившись, поинтересовался у Пусечки:
– А бумага зачем? Заедать холодную водку?
Пусечка промолчал, на выпад не ответил. Жан Семенович разлил шампанское по бокалам, вежливо чокнулся с Викой:
– За вашу красоту, сударыня, пусть она будет вечной, и чтобы ваш султан всегда вас украшал, – Жан Семенович поймал глазами зеленый бриллиантовый лучик, выплеснувшийся из коробочки, повернулся к Белозерцеву, – и чтоб вам, Вячеслав Юрьевич…
– Султан, – Белозерцев засмеялся.
– Да, султан Вячеслав Юрьевич, чтоб вам всегда было кого украшать. Хоть и рано произносить «горько», но тем не менее пьется что-то очень горько! – он демонстративно отпил немного из бокала, пожаловался: – М-да, шампанское очень вкусное, фирменное, а пьется чего-то не так… Горчит! И черная икра с авокадо не может эту горечь погасить.
Белозерцев поднял обе руки – сдаюсь, мол, разбит, как швед под Полтавой, наклонился к Вике, поцеловал ее.
– Мало, – с сожалеющим вздохом произнес Жан Семенович.
Белозерцев поцеловал Вику еще раз.
– Все равно мало!
Белозерцев вновь наклонился к Вике, манерно прошептал ей на ухо: «Ты – моя жизнь, сейчас я понял это окончательно. И как я не мог осознать такую простую истину?» Поцеловал ее в третий раз.
– Ну вот вроде бы и горечи меньше стало, – объявил Жан Семенович, закусил шампанское икрой – выгреб ложечкой из фиолетовой дольки авокадо желтоватую слабую мякоть, отправил в рот, следом отправил ложку икры.
Около стола вновь появился официант с небольшой посудиной для Пусечки – водка на этот раз действительно была холодная, но вот какая штука: посудина оказалась обычной склянкой из-под соевого соуса, с китайскими иероглифами, нанесенными желтой краской. Пусечка все понял, но на лице его не дрогнула ни одна мышца, ни одна жилка, он согласно кивнул, взял с подноса лист бумаги, положил перед собой.
Некоторое время вглядывался в него, словно видел там какие-то незримые тайные письмена, потом достал из кармана ручку – обыкновенное шариковое «стило» с надписью «Союз», сделал размашистое движение в воздухе, словно примерялся ручкой к бумаге. «Союз»… Это ведь что-то доперестроечное, сделанное в Ленинграде. Город с несуществующим ныне названием, страна, канувшая в прошлое… Наверное, в этом и был сокрыт весь Пусечка – довольно презентабельный, современный снаружи и допотопный, примитивно-простой, как это «стило», внутри.
 
Быстро, с резким нажимом Пусечка написал несколько строчек, подписался, отодвинул лист от себя.
Потом выплеснул шампанское из бокала под стол – Жан Семенович вздрогнул и побледнел: ведь это же благороднейший «Родерер» по сорок девять долларов за бутылку, – налил в освободившийся бокал водки, полностью, до краев, с сожалением посмотрел на посудину из-под соевого соуса – в ней оставалось немного водки, – осушил бокал в несколько крупных глотков. Потом добавил к выпитому то, что оставалось в посудине из-под соуса, выпил прямо из горлышка. Покосился на Вику и произнес глухо, словно бы для самого себя:
– Извините! Уж кого-кого, а вас я никак не хотел обидеть! – И всем своим мягким, схожим с пирожком телом повернулся к Жану Семеновичу: – А ты, ресторанное рыло, если еще хоть раз схамишь, не икру будешь есть, а дробь крупного калибра и летать по воздуху с вилкой в заду. Понял, холуй? – Пусечка резко отодвинул от себя стул, тот завалился на перегородку, но Пусечка поправлять его не стал, швырнул на стол салфетку и ушел.
– Ничего себе, друг юности, – присвистнул Белозерцев, – я его никогда таким не видел. Вот так дружочек, от юности кружочек!
Он перегнулся через стол, взял лист бумаги, на котором Пусечка оставил свой автограф.
– Чего он написал? – спросила Вика.
– Заявление об уходе.
20 сентября, среда, 20 час. 00 мин.
Костик лежал, свернувшись калачиком на кушетке, и плакал. Плакал безудержно – не остановить, горько, будто ему никогда уже не было дано увидеть отца с матерью и вообще выбраться из этого страшного дома. Он трясся всем телом, скулил, пытался забыться, но плач не давал ему забыться, он возникал сам по себе вновь и вновь, перетряхивал в нем все нутро. Костик пробовал закрывать глаза – перед ним сразу же возникало одно и то же видение – огромная морда крысы с красным светящимся взором и лихими гвардейскими усами, какие носили солдаты царских полков, изображенные в красочном альбоме, подаренном Костику отцом. Крыса пугала его, тело обдувало холодом, и Костик плакал еще сильнее. Открывал глаза – крыса исчезала. Зато были видны другие лица, не менее страшные, чем крысиная морда: костлявое, с подвижным, будто у рыбы, ртом и двумя шишками, похожими на рога, вылезающими из волос, – Деверя, золотозубое, мятое, словно старая подушка, – Клопа, бабье, невыразительное, сонное – Медузы.
К вечеру в доме появился еще один охранник – прислали на место убитого Хряка, усилив охрану на ночь, – по прозвищу Рокфор – с бритым затылком, задумчивый, с длинным, будто вырезанным из дерева, носом, Буратино, а не Рокфор, с реденькой мохнатостью под носом. Усы у Рокфора не росли, но он почему-то очень хотел, чтобы у него были усы – гусарские, щегольские – а поскольку усы у него никак не хотели расти, то жиденьким своим кустарничком, вспухшим под носом, он напоминал Костику крысу и без закрытых глаз.
Костик смотрел на него, видел перед собой страшную крысу и плакал.
Рокфор в недоумении подходил к нему, выставлял перед собою два пальца наподобие рогов – раздумывал, ткнуть пащенку этими рогами в глаза или не тыкать, и с сожалеющим видом отходил. У него был наказ, как и у всех остальных – у Деверя, Клопа и Медузы, – с головы этого юного замухрышки не должен упасть ни один волосок. На лбу у Рокфора собиралась лесенка морщин – каждая морщина похожа на ступеньку, пыль можно укладывать, как землю, сажать что-нибудь.