Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

– Век живи – век учись, – пробормотал Пусечка.
Дверь приоткрылась, в щель с почтительным видом выглянул швейцар, расшитый золотом, важный, как начальник генерального штаба какой-нибудь крупной банановой страны:
– Вячеслав Юрьевич, что же вы не заходите? Стол уже ждет вас, накрыт-с!
– Подожди, мой милый, подожди! – отмахнулся от него Белозерцев. – Разве ты не видишь – ждем…
– Ждем-с! – подобострастным эхом отозвался швейцар и исчез за дверью. В следующий миг на его месте оказался ослепительно выбритый, безукоризненно причесанный, благоухающий – это чувствовалось даже на расстоянии – человек в дорогом, яркого брусничного цвета костюме – это был сам… Сам мэтр, распорядитель столиков и блюд «Пекина» – он лично вышел на площадку перед дверью ресторана и широко раскинул руки:
– Вячеслав Юрьевич, дорогой!
– Жан Семенович! Давненько не встречались!
– Я как узнал, что вы будете, специально попридержал кое-чего для вас, – он подошел к Белозерцеву, поздоровался за руку, на Пусечку же не обратил внимания. – Первое – уточку по-пекински, свежайшую, не нашего, не здешнего приготовления, а тамошнюю – прямо из Китая получили самолетом, второе – заставил шеф-повара сварить черепаховый суп со старой крымской мадерой, в межблюдье будет предложен плавниковый супец, акулий, наш фирменный, к которому у вас, Вячеслав Юрьевич, никогда не было претензий, третье – есть иранская икра, экологически чистая, английская поставка, засолена на «голубой гранатке»… Знаете, что такое «голубая гранатка»? А, Вячеслав Юрьевич? – благоухающий мэтр, словно учитель на экзаменах, оценивающе сощурил один глаз: ответит Белозерцев на вопрос, который ставит в тупик всех знаменитых московских гурманов или нет?
– Соль голубого цвета, взятая с большой глубины, – та, которой икру совершенно невозможно пересолить. Правильно?
– Так точно! – Жан Семенович невольно зааплодировал.
– Ладно, Жан Семенович, чего похваляться – лучше ставь все на стол. Все, что есть. И шампанское, шампанское… Какое ты там для меня приберег? «Мадам Клико», «Редерер»?
– Две бутылочки «Редерера» числятся в заначке, обе стоят в холодильнике.
– Жан, они мои! Запиши их за мной!
В это время из-за угла вышла Виолетта, в строгом костюме из бежевого шелка, почти без украшений, только на шее поблескивала тоненькая золотая цепочка. Ее туфли и сумка точно совпадали своим цветом с цветом шелка. Впечатление она производила ошеломляющее. Жан Семенович споткнулся на полуслове, от изумления у него даже задрожал подбородок, а Пусечка… Пусечка неожиданно сделался ниже ростом, увял, превращаясь в какое-то мелкое растение – на Пусечку навалился шок. Белозерцев стремительными шагами двинулся навстречу Виолетте, держа перед собой розы, словно ружье…
Через несколько минут они уже сидели за столом.
Вика критически оглядела Пусечку, губы у нее насмешливо дрогнули, она склонилась к Белозерцеву, спросила тихо:
– А это что за… суслик? Неужто тот самый?
– Тот самый, – Белозерцев мог ответить уклончиво, но он не стал лгать – когда пытаешься что-то скрыть, это «что-то» обязательно возвращается: вранье возвращается враньем, издевка издевкой, смех смехом, правда правдой – плата за содеянное никогда не меняется, и вообще есть люди, есть силы, которые за всем этим внимательно следят, сидя там, наверху. Вранье имеет еще одну плохую особенность – о нем забываешь, а забыв, никогда уже не повторишь то, что сказал.
– Ну, Белозерцев! – растроенно качнула головой Вика.
– Я понимаю, я все понимаю… Как выразился один современник: «Нет слов – душат слезы!» Извини меня, но никакого сводничества не будет, я его взял только потому, чтобы сказать тебе: я был неправ. Не я сводник, сводником будет этот… Как ты сказала? Этот суслик…
– То есть?
– На всяком сватовстве нужны кумы, дружки, шаферы… как они еще там величаются? Так вот, считай, что этот парень и есть шафер.
– Ничего не понимаю, – проговорила Вика прежним, едва слышимым голосом и, не стесняясь ни Пусечки, ни официанта, стоявшего около их столика, как часовой на посту номер один подле мавзолея, коснулась губами его уха, – совершенно ничего не понимаю. Единственное, что могу сказать – мне этого суслика не надо.
 
– Не суслика – Пусечки.
– Все равно.
– Давай вначале выпьем шампанского, а потом я тебе все объясню, – Белозерцев потянулся рукой за шампанским, стоявшим в серебряном ведерке, но возникший, словно бы из-под земли, Жан Семенович перехватил бутылку.
– Позвольте, позвольте, – Жан Семенович ловко раскрутил уздечку, почти бесшумно – хлопок был слабый, едва-едва слышимый, – открыл. – Сами российские цари предпочитали шампанское производства великого Луи Редерера, – Жан Семенович виртуозно, не обронив на стол ни одной капли, разлил напиток, – и пили его только из хрустальных бокалов. Пить из стекла было запрещено.
– Энциклопедист! – похвалил Белозерцев Жана Семеновича.
– Почитываем кое-какую литературу, почитываем-с, – наклонил голову польщенный Жан Семенович. – И модное «Спуманте», производимое из бананов, за шампанское не считаем. И не держим-с. Шипучка – это шипучка, а шампанское – это шампанское. Прошу! – Жан Семенович поставил бутылку в ведерко со спекшимся сухим льдом, отступил назад. – Прошу!
– Ну, Жан, ну, виртуоз! – пробормотал растроганный Белозерцев. По его виду нельзя было понять, что у него случилась большая беда, в душе пусто и холодно, внутри носится ледяной ветер, морозит слезы, – он подготовился к этой встрече, он одолел самого себя, пережил и все телефонные звонки, и «подарок» Высторобца, и то, что его предают друзья – взять, например, любимого «парного» генерала Зверева, отказавшегося ему помочь…
«Все познается в беде… В биде», – не удержавшись, усмехнулся он, взял узкий длинный бокал с изящной ножкой, потянулся к Вике, стукнул ребрышком о ее бокал. К Пусечке даже не повернулся. Пусечка для него словно бы не существовал.
– Знаешь, Вика, я очень многое пережил за эти несколько часов…
– Знаю, – отозвалась Вика, и он, поняв все, улыбнулся ей благодарно, сделал нежный кивок.
– Я постарел на несколько лет, я понял то, чего не понимал никогда. И вообще, Вика, как сказал один поэт, «пока на грудь, и холодно и душно, не ляжет смерть, как женщина в пальто», мы суетимся, суетимся… А чего суетиться-то? Мы – никто! Знаешь, чьи это стихи? – неожиданно перескочил он с одного на другое, замер на секунду – он не ожидал ответа и хотел говорить дальше, но Вика ответила:
– Бальмонта.
– Нет. Был один талантливый поэт-эмигрант. Покончил с собой, или с ним покончили – этого не знает никто. Очень уж любил писать о женщинах и смерти – это был его конек. Однажды он заявил, что есть нечто большее, чем смерть, хотя выше смерти не может стоять ничто. И что же это? Прекрасное чувство, которое испытывает мужчина к женщине и женщина к мужчине… Мое чувство, Вика, к тебе. Я женюсь на тебе, Вика, я – не он, – проговорил Белозерцев быстро, не глядя в сторону Пусечки.
– Неожиданный поворот событий. Вот так литературное произведение, – изумленно вздрогнув, произнесла Вика. – Совершенно новый сюжетный ход!
– Вот именно. Жан! – позвал Белозерцев.
– Я здесь, – исчезнувший на несколько минут метрдотель вытаял словно бы из ничего, – как джинн из воздуха, отряхнул на себе форменный пиджак.
– Ты ангел, Жан. Налей себе шампанского и выпей с нами. Для этого есть повод – я женюсь!
Изумленно-восторженное «О-о!» вырвалось у Жана Семеновича, он сделал знак официанту, дежурившему у стола, и тот мигом исчез – видно, знал, что надо делать в таких случаях, – в следующий миг Жан Семенович чуть не задохнулся от восторга:
 
– Вячеслав Юрьевич, золотко!
– Алмаз! Бриллиант! Изумруд! Не только золотко, – поддержал его Белозерцев. – Не стесняйся в выражениях, Жан, оплачу по высшей ставке. Как ни в одной редакции не платят. Говори! Иэ-эх!
Под это громкое, с далекой слезой «Иэ-эх!» метрдотель взял и саданул бокал с шампанским об пол. Воскликнул: