Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
– Чего-то ты уж слишком разошелся, – заметил Волошин. – К чему бы это? Похоже, не к добру.
– Не к добру, когда я не с той ноги встаю.
– Ладно, ближе к телу, как в свое время любили говорить продавцы мандаринов с жарких гор Кавказа. Что насчет утечки тока на сторону? Кто нас пеленговал?
– Есть кое-какие соображения. Пока предварительные. Непроверенные.
– Выкладывай!
Тур взял Волошина за короткий рукав ковбойки, потянул за собой:
– Отойдем в сторону, а то сейчас к нам этот гепеушник прикнопится.
Встали у батареи с проржавевшим верхом – скоро здоровенная чугунная гармошка вообще сгниет. Тур помял рукой подбородок, сгреб в кучу рыжеватые, проволочно затрещавшие волосы.
– Проверили всех, – сообщил он Волошину. – Даже девочек, которые заполняют абонентские карточки и выписывают штрафы неплательщикам – все чисто. Но один человек привлек наше внимание. Такой душка, что без мыла в задницу влезает – обаятельный, тщательно причесанный, улыбчивый, всегда готов банкой пива угостить или даже шампанским. Цены в коммерческих ларьках его не пугают, пивом он может залиться по макушку, значит, деньги у него есть. И заработаны они не на телефонном узле. Вхож во все помещения. К номеру Зверева есть следы подсоединений, мы на всякий случай собрали отпечатки пальцев.
– В лабораторию отправили?
– Так точно.
– А отпечатки пальцев… этого… любителя шампанского с пивом? Отдельно, для сравнения с общим сбором.
– И они есть. С байки «Гессера». Очень четкие. Как лапы медведя на картине Шишкина.
– Хорошо, – похвалил Волошин, – недаром хлебушек, господа, едите.
– За такую работу, товарищ майор, еще и масло положено.
– Ладно. Уговорил. Пойду в магазин, куплю тебе граммов сто, на хлеб намазать.
– Тьфу! – отплюнулся Тур.
– Как фамилия этого баночника?
– Гуревич.
– Гуревич… Гуревич, – Волошин наморщил лоб, соображая, говорит ему что-нибудь эта фамилия или ничего не говорит? Фамилия ничего не говорила.
– И еще. Детальку одну мы нашли на полу. Со следами пайки. Тоже приплюсовали к общему кладу.
– Результаты есть?
– Ждем-с! – популярным словцом, сползшим в народ с телевизионной рекламы, ответил Тур.
20 сентября, среда, 17 час. 00 мин.
Совещание у Зверева было коротким – уложились в десять минут: Зверев расставил посты, определил, кто где должен находиться в семнадцать сорок пять – предстартовое время операции, на пятнадцать минут раньше времени «Чэ», – а временем «Чэ» был определен момент встречи Белозерцева с похитителями, и кто что должен делать, если бандиты вздумают захватить Белозерцева. Кроме, естественно, деталей. Детали определит сама обстановка.
На совещании присутствовал «человек с Лубянки» – подполковник из управления генерала Вениамина Иванова.
20 сентября, среда, 17 час. 10 мин.
Покидая «Лужу» с покупкой, запакованной в обувную коробку, Высторобец на несколько минут задержался у входа в метро. Там волновалась, раскачиваясь из стороны в сторону и по-грачиному галдя, толпа: какие-то бабки с волосатыми бородавчатыми лицами совали жидкие, светящиеся оренбургские платки, отдаленно напоминавшие пуховые, дамские лаковые туфли, хотя Высторобец меньше всего походил на даму; какая-то золотозубая, цыганского вида женщина пыталась ему вручить дырчатые шоферские перчатки за цену, достойную самого автомобиля; бритоголовый юнец орал ему в ухо что-то невнятное и тряс перед глазами набором усатых презервативов; угрюмый молодец милицейской наружности тыкал в бок японским зонтиком – купи, мол, дядя, не то хуже будет!
Высторобец остановился около старухи, торгующей с рук тайваньскими, с длинными козырьками кепками, взял одну из кепок – зеленовато-серую, неприметного, немаркого цвета, с названием какого-то малоизвестного хоккейного клуба, вышитой шелком на околыше, примерил.
– Она, милый мой, безразмерная, – сообщила ему старуха. – Там сзади дырочки имеются, и шпенек – на любую голову можно расставить.
– Сколько? – коротко спросил Высторобец.
Старуха назвала цену, вызвавшую у Высторобца невольную усмешку – слишком завышенную. Но рынок – особенно такой, стихийный, неуправляемый, однобокий, где торговцев не обманывают, обманывают только покупателей, – на то и рынок, что на нем можно торговаться. Это не магазин «Ле Монти» или торговый дом «Кутузовский проспект».
– Вай-вай-вай, – произнес Высторобец укоризненно и сделал шаг в сторону, собираясь уйти от старухи и одновременно приглядываясь, не пасет ли кто его.
– Называй свою цену, – быстро, слепив все слова в одно, выпалила старуха, – называй! – Выставила маленькое, мягкое, похожее на вареный лесной гриб ухо, приложила к нему руку. – Ну, мой милый!
Высторобец назвал.
– Мало! – старуха убрала руку. – За эти деньги не кепку – только нитки, чтобы приладить пупырышек вот сюда, к кепочной макушке, можешь купить. Более ничего. – Когда Высторобец немного добавил, старуха, собрав длинный вялый рот в крупную морщинистую щепоть, отрицательно покачала головой: – И этого мало.
– Тогда называю последнюю цену, – сказал Высторобец, умолк на мгновение: такая неприметно-приметная кепка была ему нужна, головной убор, он здорово меняет человека, меняет даже больше, чем одежда. С одеждой у Высторобца все было в порядке – он был одет в двухстороннюю куртку: с лица темную, с изнанки светлую, – в любую минуту, нырнув в подъезд, можно вывернуть куртку наизнанку и надеть – из подъезда выйдет уже совсем другой человек. А если при этом он нахлобучит на голову кепку, то его никто не узнает. Высторобец назвал последнюю цену, которую он давал бабке. – Давайте, мадам, хлопнем по рукам и разойдемся! – сказал он.
Рынок не уважает тех людей, которые не торгуются. Более того – презирает. Высторобец понял – надо немного, хотя бы чуть-чуть, поторговаться, чтобы эта бабка не смотрела на него с нескрываемой насмешкой и не считала глупым московским лохом. А с другой стороны, Высторобцу было все равно, покупать кепку по цене, назначенной бабкой, либо по цене в два раза выше, цена для него не имела значения: он мог все кепки купить по цене, равной стоимости кожаного турецкого пальто. Мог, да не будет этого делать…
А торговаться надо. Вона, поторговался чуть – и старая карга начала смотреть на него другими глазами. Во всяком случае, не козьими.
Старуха молчала.
– Ну что? – Высторобец улыбнулся открыто, по-мальчишески чисто: все-таки старуха его психологию знала лучше, чем он ее.
– Давай! – согласилась старуха. – По рукам! Выкладывай, мой милый, тугрики!
Легкая натура была у этой бабки. Высторобец купил у нее две кепки – пусть будет запас, что карман, как известно, не трет, сложил плоско, чтобы не мялись, подсунул под бечевку, которой была перевязана обувная коробка с югославскими ТТ. Теперь он был экипирован полностью.
На метро он доехал до центра, там выбрался на поверхность, сел в автобус. Ни такси, ни собственным автомобилем, ни левыми машинами Высторобец не пользовался – нельзя было, чтобы его засекли, запомнили, даже вообще просто обратили внимание. Самое лучшее – быть невидимым, раствориться в массе, стать одним из многих тысяч других людей, а кем конкретно из них – неведомо. Это люди без лица. А Высторобцу больше всего на свете сейчас надо было стать человеком без лица.
Он ехал в автобусе и мысленно ощупывал себя, словно вещь – чего в нем есть приметного? – и пришел к выводу: ничего нет, потом послушал собственный организм, словно врач – а что там? Внутри было пусто, холодно, спокойно, словно Высторобец стал мертвецом. Это ощущение он познал давным-давно, еще в пору своей молодости, – и сейчас к нему будто бы вернулось прошлое, в лицо ударил свежий, пахнущий горькой горной травой ветер – дух этот был знаком ему по Таджикистану, по памирским ночевкам, по Афганистану, по разным бесшабашным кочевьям и стычкам под Гератом и Мазари-Шарифом. Он в эти минуты словно бы возвращался к самому себе, к тому, оставшемуся в бывшести Высторобцу, который, как он разумел, был куда лучше Высторобца нынешнего.