Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
У него было целых пять минут до встречи с Высторобцем, поэтому можно не торопиться, – он откинулся на спинку кресла, приладился поудобнее и не сдержал стона – перед глазами вновь возникла черная вертикальная строчка. А с другой стороны, раз есть строчка – значит, он жив, значит, способен и дальше жить, чувствовать, ощущать боль, слезы… Что с ним происходит?
Приподнявшись, Белозерцев потянулся к стакану, шумно схлебнул через край – слишком полным он налил стакан, коньяк скатился с его губ на полированную поверхность стола, обварил горечью язык и небо. Белозерцев смахнул ладонью капли со стола, вытер руку о брюки, потом взял стакан и, запрокинув голову, вылил его в себя.
Еще в институтскую пору он знал лихих питоков, которые в один глоток могли одолеть целую бутылку. Любого размера – чекушку, поллитровку, «огнетушитель» – «ноль семьдесят пять», литровую бутыль. Они брали бутылку за туловище – делали это нежно, словно держали в руках балерину, едва прикасаясь к талии, раскручивали так, что жидкость в бутылке начинала вращаться винтом, а затем выливали все в себя.
Вся бутылка – независимо от того, что в ней имелось, водка, крепленое вино или шипучий напиток «Салют», – так, винтом и проникала в нутро, ни на секунду не задерживаясь во рту. Оставалось только закусить или хотя бы занюхать напиток хлебной коркой. Чтоб напиток, попавший внутрь, не выдыхался.
Он выпил целый стакан «Варцихе» и на этот раз даже не почувствовал вкуса и крепости коньяка – словно бы вылил в себя воду, крякнул возмущенно: неужели обманули? И тут, значит, обман?
Еще минуту, – нет, три, пять минут назад в нем все жило, все действовало, он чувствовал, чем пахнет коньяк, ощущал его вкус на языке – ягодную горечь, что-то хлебное – ячменное, может быть, смешанное со вкусом древесной коры и солнца, – и вот все умерло, исчезло.
Неужели распад продолжается?
Он налил еще стакан коньяка, залпом выпил и снова не почувствовал его вкуса. Хмель тоже не брал – Белозерцев не пьянел. Крепкий напиток обычно быстро оглушает человека, в голове возникает веселый звон, внутри рождается доброе земное тепло, мир меняется, а здесь ничего этого нет – пусто, сухо, холодно, взгляд незамутнен, в голове никаких веселых звуков, если и возникает какой-то звук, то это – звук боли. Может, оно и хорошо, что он не пьянеет?
Допив «Варцихе» до конца, он швырнул пустую бутылку в урну с бумажками, вторую бутылку – полную – с раздражающим грохотом бросил в стол. Поправив на телефонах трубки, откинулся назад и закрыл глаза. Ну хотя бы чуть повело в сторону, позволило отключиться или в образовавшейся темноте перед ним возникли какие-нибудь дымные кольца, цветные пятна либо что-нибудь еще, – но нет, ничего этого нет. Он всухую пожевал губами, погасил в себе готовый вырваться наружу стон.
Он сидел так до тех пор, пока в кабинет не вошел Высторобец. Белозерцев открыл глаза, указал рукой на кресло. Высторобец покивал мелко, присел на край кресла, словно бы боясь провалиться в обтянутую кожей мякоть, как в болотную бездонь. Взгляд настороженный, губы плотно сжаты. – Скажи, зачем ты это снял? – Белозерцев поставил кассету на попа, показал на нее пальцем.
– А что, разве не надо было снимать?
– Думаю, что не надо, – Белозерцев послушал свой голос со стороны – ровный, хотя и придавленный, с глухотой, звучит довольно спокойно, без дрожи.
– Неужели я, узнав об этом, мог пройти мимо? Ну знаете, Вячеслав Юрьевич, – Высторобец попробовал было приподняться в кресле, но Белозерцев жестко и безжалостно осадил его:
– Не знаю!
– Я полагал, что вам должно быть известно все про ваш дом, про семью, про офис, про сотрудников, про тех, кто входит с вами в контакт, и вообще, как руководителю мощной коммерческой структуры…
– Не руководителю – владельцу, – оборвал его Белозерцев.
– Извините!
– Как говорят в Одессе, это две большие разницы. И все-таки я хочу понять, зачем, для чего, почему была снята эта видеопленка?
– Разве вы будете терпеть у себя в доме пакость, обман, предательство?
– Не буду. Это совершенно однозначно. Но здесь разоблачается не только моя неверная жена, но и я сам. Вы понимаете – я сам!
– Извините еще раз, но вот как раз этого я не хотел делать, – губы у Высторобца дрогнули, он пытливо и спокойно глянул на Белозерцева – перед Белозерцевым на мгновение предстал совсем иной Высторобец, чем минуту назад – приоткрылась занавеска и тут же запахнулась вновь. Такой Высторобец нравился Белозерцеву: холодный, расчетливый, злой. – Именно этого я не хотел.
– А получилось, что хотел. Как вы организовали эту съемку?
– Я купил… Я купил этого молодого человека. Заплатил ему деньги. «Зеленые».
– Как его зовут?
– Олег. По отчеству, по-моему – Олегович. Фамилия – Скобликов. Тридцати двух лет от роду, бывший член партии, член Союза художников, акварелист, называет еще себя поэтом – видать, пишет стихи. Проживает…
– Стоп-стоп-стоп! – поднял руку Белозерцев, и Высторобец мигом убрал газ, голос у него сделался тихим и неуверенным. – Мне его анкета не нужна. Плевать я хотел на место и год рождения. Сколько ему заплачено?
– Тысяча баксов.
– Тысяча долларов за это? За эту грязь? – Белозерцев покосился на пленку, рот у него брезгливо дернулся, пополз в сторону. – Ну и ну, Высторобец! – Он понял теперь, что происходит с Высторобцем, почему человек с боевым прошлым, солдат, скатился до обычного подсиживания, до подсматривания в замочную скважину, до сбора компромата, до стукачества. Подобное в прошлом произошло и со многими солдатами, которые вернулись домой с Великой Отечественной войны – там они находились на фронте, где острое, накоротке ощущение врага не покидало их даже во сне; немец, он ведь совсем рядом, вот он, надо только зубами вцепиться ему в глотку, перекусить ее, а пришли домой – и врага не стало. К мирной, без стрельбы и взрывов, жизни они не были приспособлены, самым главным врагом оказались жены, но жены – не Гитлер, их так скоро, как Гитлера, не одолеешь, да потом жены часто оказывались сильнее, чем Гитлер, и бывшие фронтовики стали преображаться. Они делались трусливыми, склочными, нетерпимыми к чужим промахам, они начали осваивать новое ремесло: подглядывать и стучать…
То же самое произошло и со многими афганцами.
– Да, тысяча, – подтвердил Высторобец.
– Сколько вы получаете в «Белфасте»? – Белозерцев был с Высторобцем то на «ты», то на «вы». Собственно, это принятая манера общения шефов с охранниками, поскольку шефы – господа и, как все господа, считают охранников своей личной собственностью. Хотя, с другой стороны, случается, что охранники считают своей собственностью тех, кого они охраняют – и такое бывает. Впрочем, шефов своих на «ты» они не зовут. Эти отношения – господина к своей личной собственности – и рождают то пренебрежительно-братское «ты», то отдаляющее на расстояние вытянутой руки «вы». Белозерцев не был исключением из правил, он являлся типичным господином…
– Четыре тысячи долларов, – последовал ответ Высторобца.
Белозерцев откинулся назад, сложил руки вместе и стал большими пальцами крутить мельницу – нарисовалась этакая красочная картинка чиновника, решающего, кому чего дать, а кому ничего не дать – орденок, допустим, или лауреатскую медальку, – кого пущать, а кого не пущать – в закордонье, скажем, кого одарить, а кого ничем не одаривать: в этой игре Белозерцев был кошкой, а Высторобец – мышкой. Одно крыло носа у шефа задергалось, приподнялось вместе с краем губы, затем задрожала щека, и Высторобец отвел взгляд в сторону.
– Тысячу долларов отдал за это «тьфу»? – вновь послышался неожиданно спокойный вопрос Белозерцева.
Высторобец не понимал своего начальника – сам Высторобец сделал бы невесть что на месте шефа «Белфаста», перестрелял бы половину Москвы, рассчитываясь с городом, за неверность любимой женщины, вторую половину просто бы упек в каталажку… Но Белозерцев был иным человеком и вел себя по-иному.
– Тысячу, – поспешно подтвердил Высторобец.