Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Плюс ко всему оба старика ныне безвыездно жили на даче, ковырялись в саду, варили малиновые джемы и из местного, заросшего жирной ряской пруда довольно лихо таскали толстобрюхих сонных карасей; Волошин с Корочкиным не поленились, проверили это – старики действительно два месяца уже не покидали свой дачный поселок.
– Ну что, ровесников изобретателя первого русского паровоза товарища Ползунова выдергиваем из колоды подозреваемых? – спросил Корочкин сожалеющим тоном, словно это была его добыча – преступники, которых он умудрился прихлопнуть, как жуков, а противный Волошин выуживал этих жуков у него из-под ладони.
– Выдергиваем, они здесь ни при чем.
– Жаль. Неужели жулика могли наградить орденом Ленина?
– А почему бы и нет? Наградили же им директора Елисеевского гастронома. Оказалось – жулик. Да такой, что к стенке пришлось ставить.
– Знаешь, сколько стоит орден Ленина в Америке?
– Не интересовался. Давно там не был.
– Шесть тысяч долларов. Не слабо?
– Чего так дорого?
– А металлов дорогих в ордене полно: золото, платина, что-то еще. Из-за металлов и цена такая.
– Слушай-ка, а не пора ли нам высунуть нос из окопа? – неожиданно предложил Волошин. – Совершить ход «Е-два – Е-четыре», посмотреть, что в мире творится и чем дышат люди, а?
– Смотря какие люди!
– Чего-то ты бурчлив стал, как дедушки Угрюмовы. Те самые люди, которые живут ныне в доме номер пятнадцать и номер семнадцать. Как они яишницу едят – с аппетитом или без, – нам всякая информация нужна. Даже самая мелкая – нас волнует все, все, все. Неглавного сейчас для нас ничего нет – все главное.
– Может, возьмем нашу машину, с надписью «милиция»? – предложил Корочкин.
– Зачем? Рано еще. Момент для такой демонстрации наступит позже. Возможно, даже сегодня, но не сейчас. Так что терпи, Пуаро, искатель детективных приключений!
– Ну уж и искатель, – не удержался Корочкин, хмыкнул, голос у него пошел веселыми трещинками, – ну уж и детективных, ну уж и приключений!
– Поедем на моем «боливаре», – сказал Волошин. – Машина это такая: два дня в упор будешь смотреть, запоминать и все равно не запомнишь. Если только по звуку двигателя или по чему-нибудь еще, с двигателем же связанному, – на двигатель «боливара» все обращают внимание.
– Г-господи, чего ж погода такая расчудесная выдалась – наказание какое-то! – Корочкин потянулся со сладким хрустом, сделал несколько движений, чтобы разогнать кровь. – Вместо того чтобы на пляже сидеть, считать последние купальные деньки да дуть из банок холодное пиво, мы гоняемся за какими-то… пхих! За тенями!
– Если бы за тенями.
Солнце на улице резало глаза, слепящий блеск вышибал слезы, прозрачная синь гулко опрокидывалась на людей, стойло только взглянуть на небо – оттуда раздавались громкие птичьи крики. Птицы, которых в городе почти не бывает слышно – город их пугает, глушит, умертвляет, – собирались в небе в стаи, даже воробьи – и те сбивались в настоящие летучие банды, кричали так, что до ушей совершенно не доходил гул машин, все тонуло в этом звонком сильном оре.
– Чего они вопят так, а? Будто перед концом света! – спросил Корочкин. – А?
– Что-то оптимизма в голосе не слышу! Совсем нет бодрых ноток. Наше ведь дело – правое!
– Что левое, что правое – один хрен. Поймаем этих качков – на смену им придут двенадцать других, поймаем других – возникнет двадцать семь третьих, изловим третьих – появится шестьдесят четвертых… Цепь эту нам не оборвать.
– Что за странный подбор цифр – двенадцать, двадцать семь, шестьдесят?
– Подбор от фонаря, это так называется. Хорошо, хоть профессия не геометрическая – арифметическая. Но это явление временное, скоро она станет геометрической. Что не за горами – то не за горами.
– М-да, а ты действительно оптимист. Да такой, что сразу не разберешься, в кавычках или без, – неожиданно, с отчетливо прорезавшейся горькой иронией проговорил Волошин. – Ты думаешь, мне эти мысли не приходили в голову? Особенно в день зарплаты, когда подходишь к кассе и получаешь ноль целых, ноль десятых рублей?
– Знаешь, солнце это обманчивое! – сменил тему Корочкин, когда они садились в машину. – Я думал, что оно купальное… загоральное… какое там еще? А оно больше зимнее, чем летнее. Слишком яркое. А ярким солнце бывает всегда перед сменой погоды. В данном случае – перед холодами. Затяжными и сильными.
– Ничего удивительного. Осень в Москве редко выпадает теплая, – Волошин лихо, в крутом вираже вывел свой «боливар» с заставленного машинами двора, – и вряд ли кто вскричит возмущенно: «Ай-ай-ай», если завтра на улице будет уже нулевая температура, а послезавтра – минус пять. Все примут это как должное.
– Кроме, может быть, двух сотен бомжей.
– Даже если их будет три или четыре сотни… Ну и что из этого?
Они тихо ехали по улочке, мотор в исправном, отлично отрегулированном Волошиным «боливаре» фыркал, чихал, сопел, словно больной, – Волошин хорошо знал движок своей машины и мог заставить его делать что угодно, даже вышибать из выхлопной трубы хрип, храп, вопли либо, напротив, чистые органные звуки. А мог вообще лишить его голоса – у работающего мотора совершенно исчезал звук. «Боливар» умел ходить со скоростью, меньшей, чем у черепахи, и в ту же пору с самолетной резвостью срываться с места и на трассе без особых усилий обгонять «мерседесы» и БМВ. И вообще этот «жигуль» больше напоминал ремарковского «Карла» – помните старую гоночную машину, которую Ремарк называл «Карл – призрак шоссе», – чем не самую удачную поделку Волжского автозавода.
Волошин сам перебрал мотор – все сделал своими руками, подогнал друг к другу каждую детальку, общупал пальцами, проверил каждую гайку, соскоблил все заусенцы и неровности, мешающие этому механизму работать, добавил кое-чего от себя, чтобы двигатель по команде из кабины мог мигом превращаться в дырявую кастрюлю, только и способную на то, чтобы выпускать из себя сквозь дырки дым, чихать и кашлять, мог вообще умолкнуть и, притворившись мертвым, не поддаваться ни на какие попытки завести его, а затем в один момент ожить – опять-таки по команде из кабины: нажмет Волошин на кнопку – и машина вновь станет машиной.
Внешность «боливара», как и внешность ремарковского «Карла», была обманчива, и под дырявым, в пятнах проржавелостей, мятым и исцарапанным кожухом жил сильный выносливый организм. Машина буквально выпрыгивала, стоило только выжать педаль газа, сиденье выскальзывало из-под зада, уносилось вперед, спина вжималась в дерматиновую твердь подспинника, ноги отрывались от педалей.
– Ай да «боливар», ай да умная скотина, – Корочкин, все поняв, погладил рукой приборную панель, послушал, как чихает мотор, и восхищенно наклонил голову – «снял шляпу». – Во артист, во лауреат Государственной премии!
– Скажи, в этом районе случалась когда-нибудь стрельба? – спросил Волошин.
Брови у Корочкина в раздумье сомкнулись в одну линию.
– Что-то не припомню, – проговорил он нерешительно, – в других местах была, а здесь нет.
– Значит, тихий район?
– Тихий.
– Оружие здесь тоже никогда не находили?
– Нет.
– Значит, не искали, – убежденно проговорил Волошин. – Я – технарь, а у технарей нос чувствует металл даже под землей. Особенно оружие. Смазку, запах горелого железа, пороховой налет внутри ствола – здесь все это есть. Есть! Район пахнет оружием. А особняки номер пятнадцать и номер семнадцать – особенно… Ноздри даже щекочет от запаха оружия. Так что, друг мой, ваша управа, как ты говоришь… – Волошин протестующе качнул головой: слово «управа» ему не нравилось, – должна держать это место под особым контролем, – он шумно потянул носом. – Ох, как сильно пахнет оружейным маслом!
Корочкин с улыбкой покосился на майора – то ли тот дурачится, то ли вправду оружейный дух чувствует – пойди пойми! Но тем не менее он ощутил что-то острое, упершееся ему в лопатки, будто скол стекла, колючим краем врезавшийся в кожу. Корочкин сгорбился по-стариковски, улыбка исчезла с его лица.