Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Перед глазами Белозерцева вновь возникла вертикальная прозрачно-черная строчка – надоела она хуже поноса и зубной боли, Белозерцев раздраженно отвел взгляд в сторону, вместе с ним в сторону соскользнула и строчка. «С-сука!» – выругался он про себя, почувствовал, как побито задергалось правое веко. От дерганья заныла щека. Показалось, что к ней прилипла паутина, Белозерцев не сразу понял, что это такое, попытался соскрести паутину пальцами, но не тут-то было – невесомая липкая нить не соскребалась. Тогда он раздраженно прижал палец к дергающемуся веку.
– Это видеозапись, которая может вас заинтересовать, Вячеслав Юрьевич, – осторожно, явно чего-то опасаясь, проговорил Высторобец.
– Что за запись?
– Ее вы должны посмотреть сами, вы тут все поймете, – Высторобец сделал несколько аккуратных шагов к столу, положил кассету на кожаную синюю папку с фирменным тиснением «Белфаст» в верхнем правом углу, – и оцените. Видеозапись должна заинтересовать вас, – повторил Высторобец настойчиво, специально выделив слово «заинтересовать», и, помогая себе, провел линию по воздуху, словно бы подбил некий итог, глаза у него ожили, стали блестящими, влажными.
«С чего бы это?» – невольно подумал Белозерцев, взял кассету, наполовину вытащил ее из расписного пластикового футляра.
Запись была небольшая. Судя по тоненькой намотке на бобине – минут на десять.
– О чем она? – спросил Белозерцев. – Кто главный герой этого кино?
– Вы должны посмотреть пленку, Вячеслав Юрьевич, – в голосе Высторобца появилась незнакомая настырность, – и тогда поймете, что ваш хлеб я ем недаром.
– Ладно, Высторобец, иди, – Белозерцев помял пальцами височные выемки. Может, именно там расположены некие нервы, окончания их, которые могут вырубить эту проклятую вертикальную строчку? А может, он уже находится в предынсультном состоянии и через пару часов сбрендит, как этот шофер… Павел Сергеевич, который двойной тезка министра Грачева?
Вертикальная строчка не исчезла. Значит, выключается она не тут, не в височных выемках – в другом месте.
– Иди, – еще раз устало сказал он Высторобцу. – Я тебя вызову, когда понадобишься.
– Вы обязательно посмотрите эту пленочку. Не скажу, что вы получите удовольствие, но вам это надо знать.
– К похищению Костика она имеет отношение?
– Н-не знаю, – неуверенно отозвался Высторобец. – Если и имеет, то только косвенное… Да-да, косвенное имеет всенепременно.
Ну и словечко допотопное выискал Высторобец, из какого же оно лексикона – «всенепременно»? Все в Высторобце раздражало сегодня Белозерцева, и он никак не мог подавить в себе это раздражение: понимал, что не прав, что он должен вести себя по-другому, но сломать, разрушить в себе некую заплотку не мог – не хватало сил.
Лысеющий Высторобец сглотнул слюну, круто, по-строевому развернулся на одном каблуке, с лихим кожаным щелканьем приставил ногу к ноге и исчез за дверью.
«И что же тут есть?» – Белозерцев вытянул кассету из футляра до конца, прочитал название фирмы, выпустившей пленку: «Шиваки», поморщился: «Южная Корея. Для служебных нужд “Белфаста” Высторобец мог бы приобрести пленку и получше».
Поднялся. Если раньще у него болели ключицы, голова – боль населяла затылок, натекала в виски, то сейчас она сползла вниз – начали болеть поясница, ноги, колени. Втиснул кассету в плейер, перемотал в начало – на это понадобилось всего несколько секунд.
– Ну посмотрим, Высторобец, что за сюрприз ты мне подготовил.
Первый же кадр заставил его вздрогнуть: с экрана крупно, словно бы специально снимаясь для этого, на него смотрела Ирина. Она видела оператора и не видела его – не сразу и поймешь, скорее всего, она не видела его, но чувствовала, словно волчица – нюхом, кожей, массивной золотой цепочкой, плотно облегшей шею, бриллиантовыми сережками, посверкивающими в ушах, – но вот ее глаза сместились влево, поискали что-то, не нашли, сместились вправо… В следующий миг ее лицо расслабилось, сделалось трогательно-беззащитным, нежным – именно это ее выражение Белозерцев любил.
 
– Никого, – облегченно произнесла Ирина.
– Никого, – подтвердил мужской голос за кадром, – я же тебе говорил.
– Но меня никак не отпускает ощущение, что здесь кто-то есть.
– Это нервы, Ириш, нервы. В слишком нервное время мы живем, и люди вокруг нервные, и токи от них исходят очень нервные. Такие токи эти сильные, что подчиняют себе, буквально просаживают насквозь любую нервную систему. Нервы не выдерживают даже у самых крепких людей.
У снимающего, видимо, не было возможности маневрировать, он не мог круто развернуться и «отстрелять» на пленку того, кто говорил, но чуть-чуть все-таки развернулся. Впрочем, вполне возможно, камера снимала сама, без оператора, автоматически, – в нее были поставлены датчики, которые включались на звук и движение тела, они же и разворачивали камеру, чтобы объектив мог увидеть говорившего.
В следующий миг Белозерцев увидел того, кто говорил, невольно сжал зубы – он сразу все понял и побелел лицом. «Вот он, заместитель мой, с-сукин сын», – это единственный заместитель, которого он не знал, – Белозерцев с шумом, словно школяр-мальчишка, схлебнул пот с верхней губы. «Заместитель» был молод, проворен в движениях, гладок лицом, особенно хороши были у него глаза – по-женски сочные, с блеском, невыгоревшего карего цвета. Одет он был в сорочку… «Пиджак уже снял, гад», – у Бело-зерцева болезненно дрогнули губы, поползли вниз, он снова схлебнул пот. Шея у «заместителя» была подвязана пионерски алым, очень ярким, в крупный белый горох бантом.
«Модник хренов, разукрасился, как баба, – с ненавистью подумал Белозерцев. – Но модник модником, пустое место, глист навозный, но именно этот глист наставляет тебе рога!»
Белозерцев замычал, покрутил головой, словно бы от жгучей боли, забравшейся внутрь, открыл стол и потянулся за коньяком. То, что он видел, надо было обязательно запить. Он глотнул коньяка прямо из фляжки, побулькал им во рту, морщась от жжения и вообще от неприятного ощущения, в котором он, как в некой гнилостной воде, в навозе, скрылся с головой, утонул – тьфу! – от оглушающего до боли звука – он слышал и голос своего «заместителя», и свое собственное бульканье; подумал о том, что на него сейчас, наверное, нельзя смотреть без жалости и смеха – он вызывает и жалость, и смех одновременно.
А пленка тем временем продолжала крутиться. Белозерцев попытался понять, знакома ли ему квартира, где происходит этот блуд, или нет, отдельные предметы – тахта, например, покрытая золотистым пушистым плюшем, глубокое кресло, в котором можно было утонуть не только с ногами, а и целиком, – были знакомы, но в следующий миг Белозерцев понял: нет, не знакомы, и боль, впившаяся ему в сердце, немного отпустила.
Еще не хватало, чтобы этот блуд происходил в его квартире – тогда ему будет совсем уж худо, хоть просовывай голову в петлю, а конец веревки перекидывай через крюк, на котором висит люстра, да морским узлом, чтобы ни одна собака не могла разодрать зубами. А уж развязать – тем более.
Большего греха, чем измена жене или мужу в собственном доме, на супружеском ложе, не существует. Нет. Нету. Впрочем, собственные похождения по этой части Белозерцев себе в грех не ставил, и вообще он, как и многие «нью рашенз», словно бы боясь чего-то, начал верить в Бога.
Через несколько минут он понял, что его смутило: мебель была знакома потому, что слишком во многих домах она ныне стоит – покупают-то у одних и тех же торговцев, придерживаясь одного правила – чтобы выглядела эта мебель подороже, побогаче, посолиднее.
 
В какой дом сегодня ни заглянешь – обязательно увидишь диваны с золотистой либо зеленовато-болотной плюшевой обивкой и глубокие, такого же цвета, мягкие кресла.
«Заместитель» тем временем сдернул с шеи красный платок, аккуратно разгладил его пальцами и положил в сторону, – куда, на что положил, не было видно. Раздеваясь, он продолжал говорить – жаловался Ирине, что его плохо приняли в американском посольстве и не выдали визу на поездку в Штаты.