Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Отмотал немного пленку, снова послушал железный, с глухими нотками голос, поразмышлял немного – не слышал ли он где его – и, поискав в широком занимающем весь угол кабинета селекторном пульте нужный рычажок, дернул вверх.
– Родин? Зайди-ка ко мне, друг Родин…
Постоял немного у окна, ожидая Родина. Капитана Лесных внизу уже не было, Зверев пробежался глазами по стволам деревьев – хоть Лесных и заявил, что белок больше нет, а вдруг осталась одна, самая сильная и самая хитрая? Нет, белок не осталось ни одной, и от осознания этого сделалось немного печально – и нас тоже перебьет неумолимое время. Как капитан Лесных белок. Хоть и находился милицейский «офис» в самом центре огромного города, а звук города – автомобильные всхлипы, гул троллейбусов, рявканье газующих моторов – доносился до Зверева из далекого далека. Словно бы из-под одеяла. Он невольно улыбнулся. Нет, эту необъяснимую глухоту звука с одеялом не сравнить. Есть где-то, проходит в невидимом месте черта, стоит ее только пересечь, как город врывается в человека с удручающим ревом, придавливает его к земле.
Город этот любили – иногда ненавидели – с одинаковой силой все: Белозерцев и Виолетта, Зверев и редкозубый Клоп, Ирина Константиновна и покойный Агафонов, пухлощекий Пусечка и белозерцевский водитель Боря – в каждом человеке, независимо от его сути, от того, чем он занимается, преступник он или национальный герой, есть что-то одинаковое, общее сентиментальное начало. Кроме того, у всех присутствует одинаково дежурный набор слабостей: тяга к удобствам, сытой еде, крепкой выпивке, к тому, чтобы на уши ничего не давило – ни звуки города, ни визг какой-нибудь циркулярной пилы, ни скрип гаражных ворот, ни пулеметная долбежка отбойного молотка, ничто! Слабости решают все. Зверев не выдержал, покхекхекал в кулак. Было когда-то, звучало во весь голос знаменитое сталинское выражение: «Кадры решают все». Кадры…
Он неожиданно услышал словно бы со стороны свой сдержанный смешок – вырвался сам по себе, непроизвольно. Зверев подумал, что так недолго и свихнуться. А вообще, если уж на то пошло, неплохо бы купить билет на поезд и отправиться куда глаза глядят… Например, на Юг, в благословенные места, на инжир с мандаринами. Можно даже дикарем, заранее к поездке не готовясь, – не заказывая себе «люкс» в санатории и машину в аэропорт, – а поехать так, как ездил когда-то в студенческой юности. Г-господи, какие же дивные времена были!
– Тьфу! – Зверев сплюнул, поморщился, словно от зубной боли: вряд ли он теперь поедет на Юг так беззаботно и безбедно, как это бывало раньше. Все, прошли те времена, канули в нети. Как-то в бане чекистский генерал Веня Иванов произнес с тихой грустью – от собственных слов у Иванова даже заслезились усталые глаза – и вообще от комитетского генерала было странно слышать рассуждения о политике и тем более странно видеть заслезившиеся глаза: «В Штатах капитализм устанавливали двести лет, у нас – три дня, в Штатах полно богатых, у нас – полно нищих».
Вот именно – тьма нищих, мы все профукали, приватизировали – даже власть. Не говоря уже о совести. Стыдно смотреть в глаза побирающимся старухам, фронтовикам с орденами на груди и побитым взглядом – они-то в чем виноваты?
Раньше учительница, у которой зарплата была всего с гулькин хрен, довольно свободно накапливала сто двадцать рублей и отправлялась на Юг. Отдыхала там двадцать четыре дня, ни в чем себе не отказывая. Да и не одна отдыхала, а с ребенком. И еще домой везла чемодан фруктов.
А сейчас на сто двадцать рублей можно купить только коробку спичек. Либо побрызгать в стоячем туалете себе на ботинки. Да и то уже не сто двадцать рублей надо отдать, а пятьсот или всю тысячу, именуемую в народе «штукой». Но денежные хлопоты – это ерунда на постном масле по сравнению с дорогой. Стало опасно ездить. По поездам шуршат банды, вооруженные автоматами, используют усыпляющий газ и обирают пассажиров до последней нитки. Плоскогубцами выдирают золотые коронки, если они у кого-то есть. Когда люди от переизбытка газа начинают сухими ртами хватать воздух, налетчики внимательно следят за ними – не сверкнет ли где дорогой металл? И если замечают во рту желтый блеск, то тут же помогают гражданину избавиться от него – золото не для тех, кто путешествует в поездках, этот металл – для более богатых, для пассажиров первого класса авиарейсов «Трансаэро».
 
А уж о том, сколько каждый поезд хватает камней в стекла, и говорить не приходится – особенно когда состав идет по территории «самостийной» – были случаи, когда камни, влетевшие в окно, калечили и убивали пассажиров.
Если же добираться самолетом, то на билет не хватит и генеральской зарплаты – надо спарывать лампасы со штанов и продавать их. Вот какие наступили времена!
Болеть стало смертельно опасно – даже гриппом, ангиной, коклюшем – и у заболевшего больше шансов умереть, чем выздороветь…
Раздался скрип открывшейся двери, и Зверев с сожалением кинул последний взгляд на сочную траву, испятнанную сосновым мусором и яркими солнечными бликами, прогнал от себя мысли о Юге и отдыхе и, привычно покхекхекав, повернулся.
На пороге стоял майор Родин.
– Иди-ка сюда, майор. К столу иди, – позвал его Зверев. – Послушай редкостную музыку подвала и подворотни, – Зверев перемотал магнитофонную пленку на нуль и включил запись. – Наслаждение, а не запись… Прошу насладиться, а потом изложить мне свои соображения.
Зверев вернулся к окну. Родин внимательно прослушал запись, что-то пометил на листочке бумаги, который он достал из кармана форменной рубашки, затем так же, как и Зверев, прогнал пленку в начало и опять прослушал ее.
– Ну что, майор? – повернулся к нему Зверев. – Все понятно?
– В общем, да. Для разработки эта пленка – в самый раз. Забрать с собой кассету разрешите?
– Конечно. Хотя кассет этих, я думаю, будет с десяток – все еще только начинается. Не обратил внимание, майор, – голос случайно не знаком? В первый раз, когда я услышал запись, то подумал, а не вставлен ли в трубку какой-нибудь звуковибратор. А?
– Вряд ли. Голос, по-моему, натуральный… Надо проверить в техническом отделе. Но думаю – натуральный.
– Раз натуральный, то, может, доводилось встречаться с этим зомби?
– Нет, товарищ генерал, – отрицательно качнул головой Родин, – совершенно точно – не встречался.
– Ясно, – Зверев тяжело вздохнул, – что ничего не ясно. Ну что ж, майор, теперь выкладывай свои соображения.
– К четырем часам надо иметь две группы захвата. В состоянии «товсь!»
– Почему две?
– Возможно, людей придется бросать в два адреса.
– Ну что ж, – генерал согласно наклонил тяжелую лысую голову, покхекхекал в кулак, – только адреса нам пока неизвестны.
– Товарищ генерал, скоро мы их будем знать, это совершенно определенно, – с убеждением произнес Родин. – Ребята роют землю крепко. Да и сам я это нутром чую. Мозгами, сердцем, всем, что есть во мне, чую. Чуй-йю! – Родин мог бы и не произносить эту выспренную, не присущую ему фразу, она была для Родина слишком чужой и вообще никак не вписывалась в милицейскую речь, но Родин посчитал нужным выдать ее – прикрыл этой старомодной фразой какие-то известные лишь ему соображения либо сведения, а что это были за сведения, генерал спрашивать не стал – придет время, Родин сам все выложит.
Для генерала важен был не сам процесс, не движение от точки А к точке Б, а результат, он подумал о Волошине, уехавшем в районное управление, посмотрел на часы – что-то тянет Волошин со звонком, канителится, и если через пять минут от него не поступит звонок, Зверев будет искать майора Волошина сам. Хотя и не генеральское это дело, «не царское», а будет.
 
– Не две группы надо готовить, Родин, – генерал кашлянул в кулак, – а три. Две группы – в положении «товсь!», третья – резервная, на всякий случай. Если у нас действительно окажется несколько адресов, если обо что-то споткнемся и понадобится подмога, если… – в общем, на все «если» нужны будут три группы. А не понадобится резервная группа – тоже хорошо. Но к шестнадцати ноль-ноль… – генерал замолчал, перемотал немного пленки, чтобы услышать заключительную фразу Деверя, надавил на кнопку пуска.