Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
– Да знаю я, знаю, как его зовут, но сейчас, видишь ли… – он повертел обеими руками над головой, изображая что-то непонятное. – Неужели неясно, что у меня все повылетало из головы? Я даже имени собственной матери не помню.
– Павел Сергеевич.
– Что «Павел Сергеевич»?
– Его зовут Павлом Сергеевичем.
– Верно, – ощущая противную болезненную сухость во рту, пробормотал Белозерцев, ненавидяще посмотрел на «панасоник», словно бы считал его главным источником беды, отвел взгляд: так и тянуло грохнуть по аппарату кулаком, превратить его в пластмассовое крошево, – Павел Сергеевич, да, его зовут как нашего министра обороны… как его фамилия? Грачев. Что рассказывает Павел Сергеевич?
– Ничего, – коротко ответила Оля.
– А если поточнее?
– Он не может прийти в себя. Шок. Его трясет.
– Л-ладно, давай этого трясуна сюда.
– Да он разговаривать не может, мычит только – из него выбили все слова. Что вам даст эта беседа?
– Не знаю, – с трудом переступив через себя, признался Белозерцев – он не хотел обсуждать с секретаршей вопросы, которые ее не касались. И что за совково-комсомольская манера заступаться за всех, делать благородную мину и считать при этом себя Героем Социалистического Труда! Но игра-то при этом какая, игра! – Все равно я хочу с ним поговорить. Как мужчина с мужчиной. Пусть крепится. Я хочу понять, в конце концов, некоторые вещи, которые не понимаю.
– Хорошо, я сейчас приглашу Павла Сергеевича, – вид у Оли был недовольный, светлые, едва приметные на лице бровки сошлись в одну линию, подбородок утяжелился, сделался совсем мужским, борцовским, выпятился упрямо вперед – у этой девушки был мужской характер.
«Интересно, какая она в постели? – неожиданно подумал Белозерцев. – И вообще, пробовала она когда-нибудь мужика или нет? Из таких Стенек Разиных иногда получается нечто занятное… Не попытаться ли?» – вяло спросил он самого себя, отметил невольно, что рядом с бедой, с кровью могут уживаться такие пустые непотребные вещи, как мысли о постели с героиней Гражданской войны или с бабушкой русской авиации, что, впрочем, одно и то же. Во рту у него сделалось сухо, он отвел взгляд в сторону и произнес упрямо, тоном, не терпящим возражений:
– Зови!
Когда водитель вошел в кабинет, Белозерцев не узнал его: у дородного, с брюшком и сытой розовой физиономией Павла Сергеевича совершенно не было лица, вместо лица – серая гладкая плоскость с прорезями рта и глаз и двумя крохотными дырками ноздрей, одно плечо криво приподнято над другим, ноги тоже в разные стороны, они разъезжались, словно на льду – коленки были сведены вместе, а ступни широко расставлены – такое впечатление, что водитель побывал в пыточной, на дыбе. Смотреть на него без боли было нельзя.
– Как это произошло? – тихо, чувствуя, что внутри усиливается боль, спросил Белозерцев.
В ответ послышалось сдавленное мычание. Павел Сергеевич раскрыл щель-рот, скривился жалобно, плоское лицо его от этого не перестало быть плоским, в щели показались желтоватые, основательно попорченные никотином зубы, вылез черный, словно бы отбитый, язык, и Павел Сергеевич закрыл рот.
– Это пройдет, – сказал ему Белозерцев, – нервная встряска, как и аллергия, таблетками лечится плохо, но со временем проходит сама. Простите, Павел Сергеевич, что я вас мучаю, но расскажите, как все произошло?
В ответ снова раздалось мычание, Оля была права: водитель не мог говорить, его сейчас лучше было вообще не тревожить. А то еще хватит кондрашка прямо в кабинете, инсульт или какая-нибудь иная противная пакость, будет тогда Белозерцев платить этому человеку пенсию до гробовой доски. Из мученически раскрытого рта водителя выпростался слюнный пузырь, беззвучно лопнул. Белозерцев брезгливо отвел глаза в сторону.
Трудно было поверить, что человек за несколько часов мог превратиться в такую вот развалину, стал просто никем. А ведь был живым человеком, хорошим водителем, всегда бодрым, всегда готовым, мчаться на своей железной «бибике» куда угодно. Павел Сергеевич натужился, глаза у него округлились, покраснели – казалось, из них вот-вот выбрызнет кровь, изо рта выполз еще один пузырь, лопнул, и Белозерцев глянул на шофера изумленно, услышав довольно членораздельное:
– В моторе стучит один цилиндр, машина съедает слишком много бензина.
– Что, что? В каком моторе, какая машина? – Белозерцеву показалось, что он сходит с ума. А может, это сходит с ума несчастный водитель? – Повторите, Павел Сергеевич!
– В моторе стучит один цилиндр, машина съедает много бензина, – Павел Сергеевич слово в слово, членораздельно, без мычания и глубоких глотающих звуков повторил то, что сказал, потом тихо, с едва уловимыми всхлипами заплакал.
Белозерцев, как многие мужчины, терпеть не мог слез, всегда покидал помещение, если плакала женщина, но тут плакал мужчина. Горестно, обреченно – слезы обильным потоком катились по плоскому серому лицу водителя.
– Что вы, что вы, Павел Сергеевич, успокойтесь! – Белозерцев, упершись одной ногой в пол, отодвинулся от стола вместе с кожаным, на беззвучном «шариковом» ходу креслом. – Успокойтесь!
– Ы-ы-ы-ы, – раздалось протяжное, тоскливое – слабая душа Павла Сергеевича была раздавлена, он чувствовал себя виноватым перед Белозерцевым, – ы-ы-ы-ы! – Павел Сергеевич медленно опустился на колени и поднял к Белозерцеву плоское, блестящее от слез лицо. – Ы-ы-ы!
– Павел Срегеевич, не надо… Полноте, голубчик! – произнес Белозерцев старомодную манерную фразу. – Поднимитесь, пожалуйста! Вам нужно немного полежать дома, отдохнуть в тиши и… вы придете в себя!
Голос Белозерцева сделался заполошным, паническим – он боялся, как бы Павлу Сергеевичу не стало хуже. Прямо здесь, на глазах у Белозерцева.
Шофер сделал на коленях несколько неловких шагов вперед, лицо у него исказилось, поплыло в сторону, стало страдальческим, просящим, он протянул руки к Белозерцеву – он умолял, просил прощения, и Белозерцеву надо было совершить встречное движение, шагнуть к стоящему на коленях шоферу, но он не мог сделать этого. В нем словно бы что-то замкнуло, вспыхнула боль, злость: этот человек должен был, как и Сережа Агафонов, погибнуть, но не сдать налетчикам его сына, а он… Белозерцев с ненавистью глянул в плоское мокрое лицо, протестующе, словно бы преграждая путь Павлу Сергеевичу, выставил перед собой руку:
– Не надо!
Конечно, кто знает, как бы все обернулось, вмешайся в утреннюю стычку Павел Сергеевич – ведь у него, как и у Сережи Агафонова, с собой было оружие, табельный «макаров», два-три выстрела из-за руля могли бы все решить, но Павла Сергеевича сковал страх. Хорошо можно было представить, как все случилось, фантазией особой обладать для этого не надо. Белозерцев на кресле подъехал к столу, нажал кнопку и одновременно выкрикнул зычно, поспешно, словно бы боясь, что водитель на коленях доползет до него:
– Оля!
Крик этот можно было услышать, наверное, в соседнем квартале, – странное дело, почему Оля на него сразу не отозвалась… Не услышала? Или специально так поступает – из вредности характера и осознания собственной правоты?
– Ол-ля! – Белозерцев попятился от плачущего шофера, а тот все продолжал и продолжал ползти вперед, протягивая руки к Белозерцеву, как к единственному своему спасителю.
– Ы-ы-ы! – безъязыко, немо, словно сумасшедший, плакал Павел Сергеевич, стремился к заветной своей цели, к Белозерцеву, он умолял, чтобы тот его простил и по злому выражению глаз, по испуганному лицу, по дергающемуся рту Белозерцева видел, что тот его не простил, и шофер, добиваясь своего, мычал слезно, тянулся к шефу: – Ы-ы-ы!
– Оля, куда ты пропала? Оля!
Наконец секретарша появилась – бесшумная, мужеподобная, привидением возникла на пороге.
– Где ты была, Оля?
– А что, уже и в туалет отлучиться нельзя?
– Можно, все можно! Только… – Белозерцев безнадежно махнул рукой. – Вот… Павлу Сергеевичу плохо. Немедленно отправьте его в больницу.
– Ы-ы-ы-ы!