Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
— От человеческой слабости это, — ответил тот, уже приходя в нормальное состояние.
Аверьян читал бывшему председателю сельсовета протоколы всех его допросов. Тесляренко слушал внимательно, ловил слова, уточнял их смысл, а потом подписывал каждую страничку.
— Вот и все, — подытожил Аверьян.
В это время конвойные принесли добротный, белый, как первый снег на лугу, полушубок Тесляренко и мохнатую шапку из длинного собачьего меха.
Одевается Лазарь Афанасьевич и на радостях шепчет чекисту:
— А уж я в долгу не останусь: может, мешочек крупчаточки или полпоросеночка… Только шепните — куда…
— Ладно, дам адресок, — выпроваживал Аверьян задержанного. В нем клокотала ненависть: «Гад! Чекисту — взятку». Но надо было сдержать себя, иначе весь замысел — кошке под хвост.
— Шапку-то наденьте, — посоветовал Сурмач, — надует уши.
Очень важно было для опознания, чтобы Тесляренко принял «базарный» вид, стал таким, каким он был в Белоярове в махорочном ряду.
Лазарь Афанасьевич послушно натянул шапку на голову.
В этот момент Петька и узнал его. Поверив, что чекист намеревается отпустить «махорочника», кинулся к Тесляренко, вцепился в мохнатые отвороты белого полушубка:
— Это ты, ты Кусмана приштопорил! Ты!
Его ненависть породила такую дикую ярость: держит огромного плечистого дядьку за отвороты и смешно, по-петушиному подпрыгивая, бьет, бьет головой в лицо. А тот, ошарашенный неожиданностью, подавленный ужасом, пятился, стараясь отделаться от паренька.
— Петро! — прикрикнул Аверьян. — Перестань!
Но Петька уже не реагировал на слова, он хотел тут же, на месте разделаться с врагом. Пришлось Сурмачу оттаскивать Цветаева.
Усадил на лавку. А мальчишка от ярости как в лихорадке дрожит, глаза мутные-мутные.
— Мы тебе, гад, за Кусмана… жилы вытянем. Отпустят — все едино найдем! Сдохнешь — из могилы выроем!
Тесляренко стоял у стены и вытирал ладонью разбитый до крови нос.
— Науськали мальчишку!
Петька вновь было сорвался с места, но чекист опять его осадил:
— Уймись ты!
— Я знаю, какой махоркой ты торговал! — выкрикнул с обидой Петька. — Медикаментами. А с твоей махрой Колька Жихарь стоит! — Он сожалел, что не может добраться до ненавистного человека.
Вот теперь-то Тесляренко сник. Упоминания о медикаментах, о Николае Жихаре доконали его. Вытирает шапкой вспотевшее лицо, поглядывает с опаской на своего разоблачителя:
— Ну что, Лазарь Афанасьевич, будем пооткровенней? — спросил Аверьян. Важно было сейчас, пока еще Тесляренко не пришел в себя, не замкнулся, заставить его говорить. И даже не важно, о чем на первых порах, лишь бы говорил.
— А склад с медикаментами у Жихаря в доме! — выкрикнул Петька, вновь вскакивая со стула.
— Да не знаю я ни про какие медикаменты, — забормотал Тесляренко. — Чтоб я околел… Ну, насчет махры — было дело, — выдавил он из себя, но тут же оправдался: — Однако ж не возбраняется это по новым законам. У кого что есть — вези на базар.
— Законы знаешь, — гневно оборвал Сурмач разглагольствования допрашиваемого. — У кого ночевал в Белоярове?
— А зачем ночевать? С поезда — и на базар…
Да, по-прежнему не собирался Тесляренко откровенничать.
— Рассказывай, как справился с беспризорником, — потребовал Аверьян.
— Не расправлялся я с ним, — пробурчал Тесляренко, с опаской поглядывая на Петьку, восседавшего рядом с чекистом.
— Ну так как же все было?
Тесляренко насупился: не хотелось, ох не хотелось ему исповедоваться.
— На базаре я его приметил: вьется и вьется. Пошли — и он за нами…
— С кем пошли?
— Да ни с кем, сам я… Вижу — на пятках висит. Думаю, на кошелек зарится. Ну, увел я его в темное место, припугнуть решил. А он — с ножом. Отобрал нож и сгоряча пристукнул. Хоть у кого сердце не выдержит, ежели на тебя с ножом…
— Чем же ты его?.. — все напряглось в Сурмаче.
— Чем? — переспросил Тесляренко. Он явно выгадывал время, стараясь придумать что-нибудь, похожее на правду. Сжал кулак. Огромный кулачище! Посмотрел на него. — Вот этим, — сказал и, кажется, сам поверил. — Трахнул… И не думал, что такое хилое, такое негодное. Вижу: упал и словно бы не дышит. Душа у меня в пятки: человека пришиб. И — бежать, — уже охотно рассказывал Тесляренко.
Сурмач не выдержал, грохнул кулаков по столу.
— Врешь! Прутом его секанули. Сзади подошли. Не ждал мальчишка. Кто был второй?
— Колька Жихарь! — крикнул Петька.
Лазарь Афанасьевич притих, как сурок.
— Он рубанул мальчонку железным прутом? — требовал признания чекист.
Понял Тесляренко, что уже не выкрутиться ему, в отчаянии кивнул головой: «Он».
— И медикаментами он снабжал?
— Нет. На станции один… Ты ему золотишко, а он — товар.
— Кто такой?
— Не знаю… Я ему — гроши, он мне — что надо…
Присмирел Тесляренко, уже, казалось, сдался. Ан нет, все еще ходит вокруг да около. Почему? Что заставляет его скрывать дружков, когда и за то, в чем признался, уже положено — на всю катушку? Терять ему, казалось бы, нечего. Но поди ж ты, выкручивается, как гадюка под палкой. «А, может, правду говорит?»
— Кто тебя свел с ним?
— Да он сам меня нашел. Расторговался с картошкой, барыши подсчитываю, обмозговываю, что домой купить. Он подходит, улыбается: «Хочешь заработать?» А кто ж не хочет?
— Ладно. Послезавтра — базарный день, покажешь его, — заключил Сурмач.
И опять помутнели от ужаса глаза Тесляренко, опять от нахлынувших чувств у него перехватило дыхание.
— А вдруг его там не окажется? Он же не дурной, увидит, что я не сам…
— Ну, уж это не твоя печаль.
Больше ничего Сурмач в тот день у Тесляренко не узнал, хотя и спрашивал об «усатом», и о «нищем» с бородавкой на носу, и о Жихаре. Лазарь Афанасьевич утверждал, что никого, кроме Жихаря, который наводил на него покупателей, не знал. «А Кольке я за это приплачивал за каждого человека».
* * *Доложив Ивану Спиридоновичу о результатах допроса, Сурмач сделал вывод:
— Жихаря надо брать. Он убил Кусмана. Больше некому.
— Он-то он… — в раздумье произнес начальник окротдела. — Но за что? Двое испугались, что мальчишка отнимет у них кошелек с деньгами?
— Нет, конечно.
— То-то и оно… Что-то он узнал про них. Но что?
В тот же день прокурор дал санкцию на арест Жихаря и Тесляренко.
— Но с обыском потерпим, — разъяснил Ласточкин свой замысел. — За что взяли председателя Щербиновского сельсовета? За превышение власти. Вот пусть так все и думают.
— Не выходит из головы Кусман, — признался Сурмач. — Получается, что я заслал мальца на погибель. И второй, которого избили на вокзале, — тоже умер по моей вине.
Завьюжило светлые глаза начальника окротдела. Хмуро проговорил:
— Детишек всегда жалко. Для них и живем. Вот вчера приехали мои-то. Тощие, синюшные. — Своими для него стали дети тети Маши. — Не ты виноват в смерти беспризорников. Где-то про войну уже и забыли, а мы по-прежнему в атаке. В атаке на паскудство старой жизни, что перешло нам в наследство вместе со всем прошлым. И в той борьбе, как солдаты, погибли твои пареньки — Он помолчал, и решил: — Пристроить бы к какому-то стоящему делу этого сорванца Петьку и всю его компанию. Поговорю в окрисполкоме.
* * *На следующий день к обеду вернулся из Щербиновки Демченко.
— Ничего конкретного. В семи хатах видел швейные машинки «Зингер», в одиннадцати — городские кровати, но чтобы все вместе, да еще подушки с белыми наволочками — не встречал. Меня же во многих дворах привечали собаками.
Конечно, глупо было надеяться, что Демченко, съездив в Щербиновку, привезет оттуда необходимые адреса. И все же такой результат: «ничего конкретного» — испортил Сурмачу настроение.
— А что в Щербиновке говорят об аресте председателя сельсовета?
— Разное. А в общем-то люди вздохнули, — видать, в кулаке он многих держал. Да, кстати, вы просили поинтересоваться фамилией Штоль. Нет такой фамилии, это уличная кличка Тесляренко. Прадед его или дед, в общем, кто-то из родственников, отбывал солдатчину. А вернулся и заладил к месту и не к месту: «што ли» да «што ли». Ну и получил кличку Штоль.