Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Сурмач продолжал толкаться в базарной многоголосой толпе, стараясь не выпускать из виду махорочных королей.
Здесь, на толкучке, как и в мире, было два враждебных класса: вот эти самодовольные, уверенные в себе и своем будущем махорочные, сапожные, мануфактурные короли и… те изможденные, раньше времени состарившиеся вдовы и солдатки, которые принесли сюда свою беду.
Ходит Сурмач вокруг да около спекулянтов и думает: «Вот он, вражина, рядом! Видишь, а не ухватишь!»
Да, ушли времена яростных атак конной лавой… Теперь враг тебе приятно улыбается, предлагает закурить.
Усатый вернулся. Демченко с ним не было.
К Аверьяну подошел Петька и, шморгнув носом, сообщил:
— Хватограф купил кулек какого-то порошку и смылся. А тебя засекли, хотят узнать, кто этот в кожанке. Уходи, да смотри не озирайся. Мои хлопцы провернут все, как надо.
Деловой, серьезный, куда только делись его вчерашние настойчивое любопытство и мальчишеская удаль. Впрочем, жизнь Петьки была не из легких, приучила к борьбе…
На выходе с базара Сурмач приметил того парня в куртке из офицерской шинели, который подменил усатого. «Следит за мной».
Шел Аверьян по просторной улице, не оглядывался, но когда сворачивал за угол, обернулся: парень топал метрах в тридцати. Наметанный глаз чекиста успел заметить, что за торгашом в куртке увязался один из Петькиных оборвышей.
В двух шагах за углом — крылечко. Сурмач поставил на него ногу, счищает палочкой грязь с сапога. Торгаш не ожидал встречи. Остановился, словно в стенку уперся. В его темных глазах промелькнула злоба, потом они налились решимостью. Аверьян понял, что парень готов к нападению. Вот сейчас выхватит нож…
Но благоразумие взяло верх, и торгаш прошел мимо.
Аверьян хотел вернуться, но потом подумал, что возвратится и махорочник, наткнется на Петькиного подчиненного, и тот уже не сможет вести наблюдение. Пошел в прежнем направлении, обогнал парня в куртке из офицерского сукна, а потом направился на станцию. По длинному открытому тракту торгаш не посмел его преследовать.
Аверьян вернулся в милицию.
— Что будем делать? — спросил страдающий задухой Матвей Кириллович, когда выслушал рассказ чекиста.
— Ждать пацанов… Но, скажу, у этих махорочников дело поставлено туго, во всем чувствуется хватка. Кстати, а кто этот нищий с бородавкой на носу, который сидит при входе на базар? — поинтересовался Сурмач. — Каждый захожий ему кланяется и получает в ответ благословение.
— Чужой, из приезжих. Как большой базар, так и тут: в четверг и воскресенье всегда торчит у входа.
— Откуда он?
— Приезжий! — пожал дядя Вася узкими плечами, да так энергично, что лопатки за спиной, как почудилось Сурмачу, стукнулись друг о друга.
Из головы не выходил этот слепой при входе на базар. Вспоминая, как нищий обращался с теми, кто к нему подходил, Аверьян невольно сравнивал его с распорядителем. А не наводит ли этот слепец зрячих на махорочных королей, спекулирующих медикаментами из склада, оставленного белополяками в годы гражданской войны?
«Надо выяснить», — решил Аверьян.
Базар обычно расходился, когда начинало смеркаться. Времени было еще порядочно, и начальник милиции позвал Сурмача к себе.
— С утра голодный. Пошли, похлебаем каши-плюй. Овсяной дерти привез с полмешка, наслаждаемся с женою.
Каша из овсяной дерти — роскошная еда: если и не наешься, то вволю наплюёшься жесткой, колючей шелухой.
— Надо ребят подождать, — отказался Сурмач, как бы разделяя участь белояровских беспризорников, которые сейчас ему помогали.
Он всегда хотел есть, вечно подсасывало «под ложечкой». К этому ощущению пустоты в животе он уже привык. «Потерплю еще — не окочурюсь!»
Начальник милиции сходил домой, принес в солдатском плоском котелке своей хваленой каши-плюй. Приглашая окротделовца к столу, он успокоил:
— А чё, ничё каша. Соли бы ей только…
Начало темнеть, когда вернулся Петька. Он был какой-то злобно-возбужденный. Вызвал чекиста на улицу, решив, что принесенные им сведения можно сообщить только с глазу на глаз.
 
— Тот, который за тобой увязался, — наш, белояровский, Колька Жихарь! А живет он неподалеку от акушерки и вовсю женихаются с твоей Оленькой. Вот!
Словно ржавым гвоздем ткнули в сердце Аверьяну. Похолодели руки, на лбу выступила испарина. Стоял, не смея шелохнуться, не смея поднять руку, чтобы вытереть холодный пот.
— Откуда взял?
Тот легонечко освободился от цепкой Аверьяновой руки.
— Очень бы хотела, ушла бы с тобою от тетки, — доказывал Петька свою правоту.
И ни слова, а Петькин тон окончательно убедил Сурмача: все так и есть…
«Ну что ж… Аверьян не будет ей мешать». — Это об Ольге. «Эх, жаль, что ты прошел там, у крыльца, мимо и не завелся. Уж я бы тебе!» — это о Жихаре.
Вернулись в комнату.
— Кто такой Николай Жихарь? — спросил он у милиционеров.
Ни дядя Вася, ни Матвей Кириллович о таком и не слышали.
— Это который по пятам за мною ходил, — пояснил Аверьян. — За нож намеревался взяться.
— Проверим, что к чему, — пообещал начальник милиции.
Вскоре пришла первая пара Петькиного войска. Свистом вызвали своего командира. Петька пошептался с ними на улице, вернулся и доложил:
— Усатый в бекеше сел на поезд. За ним увязался Кусман, один из наших.
Мальчишек пригласили в комнату, расспросили. Ничего существенного они рассказать но могли, твердили одно: «С толчка прямо на станцию — и укатил».
— Колька ему сидор приволок.
— Откуда?
— Из дому. Тяжелый такой, будто с камнями.
Вскоре подошло еще несколько мальчишек. Они принесли с собою девять штук листовок.
— На толкучке нашли.
Листовки были напечатаны на розовой бумаге типографским шрифтом, заголовок сделан толстыми, приземистыми буквами:
«Освободим Украину от кацапов, жидов и коммунистов, которые продают нас немцам».
Все в Сурмаче заныло, закричало, заломило Душу.
«Бедная ты, Украина моя! Ты столько вынесла на своем веку от разных атаманов, гетманов и прочей петлюровщины, что уже не позволишь проходимцам рыскать по твоей земле святой, забивать колодцы замученными, грабить и без того обездоленных, насиловать дочерей твоих…»
Ждали вестей о том, в белом полушубке, с которым не сторговался Демченко. За ним ушел один из самых, по заверению Петьки, пронырливых мальчишек, по кличке Кусман.
Перевалило за полночь. Ожидание становилось невыносимым. Сидела, прижимаясь к печке, Петькина ватага, дремал бессменный дежурный дядя Вася, колобком катался по комнатке сутуловатый толстячок начальник милиции Матвей Кириллович. Уже переговорили обо всем, о чем можно было. Кто-то из мальчишек предложил было сыграть в карты: «в буру… или в очко…». Но Петька так треснул дружка по затылку, что у того только зубы ляснули.
— Я тебе… заделаю буру, мекать начнешь.
А тот лишь виновато потупился, даже не огрызнулся, убрал замусоленные карты и притих.
Тревога в душе Аверьяна нарастала, он не выдержал:
— Петь, а твой Кусман знает, куда надо прийти?
Парнишка не ответил Сурмачу, кивнул своим:
— А ну… пошарим…
В его словах прозвучала такая угроза расправиться с вероотступником, что Сурмач поспешил предупредить:
— Рукам воли не давать. Дошло?
Взял Петьку за плечо, повернул к себе, заглянул в серые помутневшие от возмущения глаза.
— Угу, — пробурчал тот и увел ватагу.
Сурмач досадовал, что, по-существу, остался не у дел. Он уже помог повлиять на исход операции, оставалось ждать.
«Спихнул все на пацанов», — сердился он на себя.
Чтобы как-то скоротать время, вышел на крыльцо.
Подмораживало. Над головою просветлело, вызвездилось. Низкое небо всегда угнетало Сурмача, как-то прибивало, прижимало к земле. Непогода заставляла почувствовать, что человек беспредельно мал и немощен. А тут — и вздохнулось полегче.
 
Вспомнилась Ольга. Стояли они у калитки. Коснулся Аверьян девичьей ладошки, а она как лед… Мял ее пальцы, согревал дыханием.