Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
3
Ночью внезапно проснулась.
Часы показывали половину второго. Я накинула халат, вышла в переднюю, думая, что, может быть, что-то случилось с Петром Иванычем. Но он сам выглянул из своей комнаты, накинув на плечи плед.
— Это звонили у дверей,— оказал он.— Спросите, кто там?
С детства привыкла открывать дверь, не спрашивая. Так обычно поступал мой отец, хотя он был работник милиции. Мать, наоборот, всегда спрашивала, даже днем. Привычка отца мне нравилась больше.
Я запахнула халат. И, открыв дверь, увидела Бориса Борисовича.
— Евгения Сергеевна, извините!
Я стояла к нему боком, и на мои синяки он внимания не обратил.
— Ничего, здравствуйте, Борис Борисович!
— Вы нужны полковнику.
— Понимаю. Буду готова через три минуты.
— Подожду вас в машине.
Я закрыла дверь, и тут в прихожей появился Петр Иваныч, наспех натягивая домашнюю куртку.
— Наденьте свитер. И шерстяные носки, обязательно. На улице минусовая температура.
Что-то ворча про себя, он направился на кухню. Когда я одетая вышла из комнаты, он уже стоял у дверей, со стаканом горячего чая, который налил из термоса.
— Я тороплюсь!
— Ничего, подождут. Выпейте, а то замерзнете со сна.
Я отхлебнула из стакана. От чая здорово несло коньяком. Я только покачала головой. Петр Иваныч пригляделся к моему лицу.
— Почти незаметно. Не поворачивайтесь к собеседнику этой стороной. Вот, никогда не думал, что товароведение — такое хлопотное дело…
Я сбежала вниз по лестнице.
На улице было темно, хоть глаз выколи! Только лампочка у соседнего подъезда — наша почему-то не горела — освещала заледеневшие, мутно поблескивающие ступеньки.
Машина стояла за углом.
Борис Борисович открыл мне дверку, я, не хлопая, прикрыла ее за собой, и так же тихо мы отъехали от спящего дома.
А случилось вот что.
Дежурный инспектор на вокзале Новосибирск-Главный заметил среди пассажиров гражданина, похожего на Башкова,— его фотография висела на стенде, возле отделения милиции. Но тут объявили посадку, в толкучке гражданин затерялся в толпе. Поезд отошел, инспектор отправился по вагонам и увидел разыскиваемого в тамбуре. Документов у него не оказалось, инспектор сошел с ним на остановке «Барышевокий переезд». Задержанный оказал сопротивление, инспектор — молоденький, неопытный,— схватился за пистолет. Но гражданин сумел вырвать его…
— Сбежал с пистолетом?
— Сбежал, но недалеко. Там охрана, ночной наряд проходил. Словом, держат его.
— Где держат?
— А вот сами увидите. Полковник просил вас привезти.
Мы проехали по ночным улицам города, затем по шоссе. У железнодорожного переезда, в свете фар возник на обочине лейтенант ГАИ. Борис Борисович притормозил.
— К полковнику Приходько?— спросил он.
Лейтенант кивнул и сел на заднее сиденье.
— Через переезд и направо по дороге.
За поселком дорога вышла к лесной опушке. Проехав с километр, мы увидели яркий свет автомобильных фар, выхвативший из тьмы запорошенные снегом сосны.
Фары желтого милицейского «уазика» и «Жигулей» автоинспекции освещали водосток — бетонную трубу, проложенную под насыпью. Труба была около метра в диаметре и метров десять в длину. Оба выхода из нее контролировали сержант и младший лейтенант, причем они старались не показываться в просвете трубы, стояли в стороне. И у того и у другого в руках были пистолеты.
Я выбралась на хрустящую под подошвами мерзлую траву.
— Как в кино!— заметил Борис Борисович.
Да, все это походило на киносъемку. Казалось, что вот в ярком свете прожекторов покажутся актеры и режиссер прокричит в мегафон очередную команду.
Актеров я не увидела, но режиссер был.
В милицейской шинели, в форменной фуражке, низко надвинутой на лоб, привалившись к капоту милицейской «оперативки», стоял полковник Приходько.
Хмуро кивнул на мое приветствие и показал взглядом в сторону трубы:
— Вот, сидит. Отстреливается. У Пилипенко полу шинели прострелил, тот хотел его в лоб взять…
Я уже все поняла.
— Да!— подтвердил полковник.— Хочу, чтобы вы с ним поговорили. В последний раз. Вас выслушает, думаю. Скажите ему, пусть больше не глупит. Все ясно — добегался. Из трубы мы его выкурим, конечно. Лучше ему добровольно выйти.
— Я попробую.
Признаюсь: я помнила совет Петра Иваныча и стояла к полковнику в полупрофиль. Честно говоря, это было наивно — прятать свои синяки, тем более, что Борис Борисович, конечно же, сообщил ему о моих приключениях. Впрочем, в создавшейся обстановке никому не было дела до чьих бы то ни было синяков.
Полковник хотел что-то добавить, но только досадливо махнул рукой.
Я подошла к трубе.
— Куда вы!— остановил меня младший лейтенант.— Он же стреляет.
— Пропусти, Пилипенко!— сказал полковник.
Лейтенант растерянно глянул на полковника и отступил от трубы.
— Вы осторожнее, все-таки…— тихо сказал он.
Я кивнула, давая понять, что ситуация мне ясна и ему нечего беспокоиться. Но лезть в трубу все же не стала.
— Это я! Вы слышите меня?
Башков что-то ответил, я не поняла.
— Я сейчас иду к вам.
Низко нагнувшись, я поползла по трубе, опираясь руками о шершавые холодные стены, задевая своды головой.
Отраженный свет фар проникал в трубу, я могла разглядеть Башкова.
Он сидел, опираясь спиной на стенку трубы. Пистолет лежал на коленях. Он не взял его в руки, не отодвинул, когда я присела рядом.
— Понимаю,— сказал он.— Это полковник вас пригласил.
— Я бы и без приглашения приехала. Если бы знала, что вы в такую нору забрались. Как барсук.
— Все шутите…
— Какие уж тут шутки.
Труба была холодная. Очень холодная. Я подобрала под себя ноги, обхватила колени руками. Видимо, он тоже замерз, поднял воротник пальто, зябко поводил плечами.
Голос его звучал глухо. На меня он не глядел.
— Уговаривать будете?
— Буду. Зачем бы еще полезла сюда?
Я не очень верила, что от моих слов будет здесь какой-либо толк. Но и молчать не могла.
— Вы бы посмотрели, как все это выглядит со стороны. Сидите здесь, в трубе, как загнанный волк. Огрызаетесь и ждете. Чего вы ждете?
— А я ничего не жду. Просто хочу еще полчасика на свободе побыть.
— Это вы называете свободой?!
Он промолчал.
— Вас просто выкурят отсюда. Зачем вам вся эта возня?
— Не я ее затеял.
— Не передергивайте.
Он откинул голову, опираясь затылком на стенку трубы. Закрыл глаза. Усмехнулся каким-то своим мыслям.
— Вам бы воспитательницей работать, Евгения Сергеевна…
— Мне это уже говорили.
— Правильно говорили. Сеять разумное, доброе…
— Вы считаете, здесь уже нечего сеять?
— Поздно. Земля высохла. Раньше бы… Что ж, я понимаю: провинился — расплачивайся, все так… Значит, следствие, суд, соответствующая статья… Колония строгого режима, решетка железная. У меня печень больная… к чему мне все это.
Он говорил как человек, который уже все обдумал. Пистолет лежал на его коленях.
— Не обидно?— спросила я.
— А что остается? Не то делал, не так жил. Материальные радости, как говорят. Они дешевые, эти радости, только платить за них нужно очень дорого. Привольная жизнь, беззаботная, сытенькая. Барахло всякое, красивое и не нужное. А оно тоже дорогое — это барахло. Поэтому деньги, деньги… и привыкаешь к этому. А они быстро утекают — и деньги, и радости, и не остается у человека ничего. Обидно за жизнь, прожитую ради этого ничего…
Что-то звякнуло у конца трубы — видимо, лейтенант стукнул нечаянно пистолетом. Башков спокойно посмотрел в ту сторону, опять опустил голову.
— А с Бессоновой получилось нелепо… Когда у вас был, хотел рассказать, да побоялся, что не поверите.
Мол, оправдываюсь… Теперь мне оправдываться нечего, чего уж тут… Зашел к ней тогда по старой памяти, ключик-то у меня был… от прежних времен. Выяснить хотел, что она делать думает,— Аллахова упросила. Зашел — она спит. Ночник горит, вижу — пьяная. Сел на стул, думаю, что делать. Разбудить — будет ли толк?… Тут она сама поднялась, меня увидела: «Ага, говорит, прибежал, забеспокоился!», встала и на кухню прошла, стаканом звякнула — воду пила, похоже. Вернулась, опять легла: «А ты иди, откуда пришел. Завтра в милиции встретимся. А я спать хочу». Вот так и сказала, с шуточкой. Зло меня взяло. «Ах ты, думаю… На чужом несчастье у ОБХСС прошение вымолить хочешь?» Пошел я на кухню… и газ открыл. Поверьте, не ожидал, что так получится. Думал, одуреет немножко, поболеет денька два. А тут — на тебе! Вот так вокруг меня и накрутилось. Выходит, и здесь виноват. Так уж за все и буду отвечать…