Антология советского детектива-44. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)
Упершись носком офицерского сапога в пень, Федотов опустил руку в нагрудный карман. Блеснула стальная цепочка, и круглый плоский предмет, похожий на карманные часы, повис в воздухе.
- Что это такое? - спросил Федотов. Послышался неуверенный возглас:
- Часы карманные! Кто-то возразил:
- У часов стрелки не такие.
Я оглянулся. Спорили приютские.
- Это компас, - сказал Федотов.
- Стрелка-то как бегает! - изумился Женя.
- Знаешь почему? - спросил воспитатель.
- Нет, - потупился Женя.
- Да потому, что она магнитная, дурень! Когда стрелка успокоится, то синий ее конец покажет точно на север, а красный - на юг.
Федотов достал из своих необъятных карманов еще четыре компаса, и мы, разделившись на группы, приступили к определению сторон света.
- Ух сколько на нем черточек! - восклицал Валя.
- Это деления. Всего их сто двадцать - по три градуса каждое, - пояснил воспитатель.
Мы так увлеклись, что не заметили, как время подошло к обеду. После обеда снова пришли на поляну. Поиграли немного в чехарду. Потом Федотов собрал нас и сказал:
- Вот этот пень, самый обыкновенный, расскажет нам кое-что о себе. Видите кольца? Если их посчитать, то можно точно определить возраст дерева. Теперь посмотрите: с одной стороны расстояние между кольцами уже, чем с другой. Почему? Да потому, что одна сторона дерева получает меньше тепла и света, чем другая. Скажи, Дима, какая сторона получает больше тепла и света?
- Южная, - ответил я.
- Правильно. А какая будет северная? Как ты думаешь, Хатистов?
- А чего думать? Ясно, где кольца уже. - И в глазах у Жени сверкнули задорные огоньки.
- Ничего, соображаешь! - похвалил Федотов. - Ну, а теперь посчитай кольца.
Женя заторопился и сбился со счета.
- Эх ты, недотепа! - добродушно проворчал Федотов.
- Алексей Николаевич! Разве я виноват, что пень такой попался.
- На пень не сваливай: смотри, как надо считать.
Когда Федотов бывал в хорошем настроении, с языка у него так и сыпалось: «недотепа», «размазня», «болван», «дурень».
Мы не обижались. У нашего воспитателя талант ругаться без раздражения, как бы по-приятельски. Вот когда он с улыбочкой ласково цедил сквозь зубы: «Что, милый дружок, напакостил?» - и смотрел на тебя неподвижными, словно застывшими глазами, тут уж мы знали: Федотов еще не раз припомнит промашку.
Как-то во время занятий по ориентированию на местности Федотов спросил:
- Репухов, расскажи-ка нам, чему я учил вас на прошлом занятии!
- Забыл, - беззаботно ответил я.
- Что? - рассердился воспитатель. Его указательный палец повис в воздухе. - За невнимательность ты лишаешься ужина.
Мы учились определять на глаз расстояние до каких-либо предметов, зданий или сооружений. В ясный солнечный день двухэтажный дом, оказывается, можно было увидеть на расстоянии до семнадцати километров. Окна или печные трубы в домах - за четыре километра. Одиноких всадников и людей - за полтора километра, а ноги лошади или человека - за семьсот метров.
В самом начале практических занятий Витя Корольков никак не мог по стволу дерева или камню, обросшему мхом, определить нужное направление. Вместо того чтобы следовать на север, он напропалую лез в другую сторону. «Дурень, ну куда тебя несет!» - то и дело восклицал Федотов. А когда ему становилось невмоготу, он звал на помощь Таболина: «Объясни этому болвану все сначала!»
Шли дни за днями. По компасу, пенькам, мху, росшему на камнях-валунах, и ветвям деревьев мы без ошибок учились определять страны света. Особенно интересно было ходить с компасом по азимуту. У пня, дерева или камня Федотов прятал кусочек хлеба, потом указывал расстояние до него и чему равен азимут в градусах, а там уж мы знали, что дальше надо делать.
Занятия заканчивались перед заходом солнца. После ужина, усевшись под навесом, мы чинили изорванную одежду. Здесь можно было говорить обо всем. Если к нам подходили, мы тотчас прекращали секретные разговоры. Главной их темой было воспоминание о доме. Вернемся ли мы в родные края? Если вернемся, то когда? Сколько времени будут держать нас фрицы в этой дыре?
Все чаще проскальзывала щемящая душу тревога за завтрашний день - осознанная ответственность за свои поступки. Может, не стоит притворяться и жить, выдавая себя не за того, кто ты есть в самом деле? Но тогда на твое место придет другой. И фрицы в конце концов сделают свое черное дело. Нет. Надо держаться до конца. Только вот как? Того и смотри, с голодухи околеешь. На трехстах граммах суррогатного хлеба, без ничего, долго не протянешь. Еще хорошо, что в озере, у разбитого моста, под камнями, водится рыба. Лови себе на здоровье и, если поймаешь, грызи ее живую.
Федотов не раз хотел послушать, о чем это мы так оживленно говорим, но, когда он подходил к навесу, мы враз умолкали и с еще большим усердием ремонтировали изорванную одежду.
- Чем занимаетесь? - обычно спрашивал он.
- Ремонтируемся, - бодро докладывали мы.
- А ну покажи? Да, ботиночки ваши и взаправду того… Рассматривая изорванный в клочья китель, который я чинил, Федотов вдруг спросил:
- Интересно, почему вы не докладываете мне о своих нуждах?
- И так сойдет. Мы не сахарные, - бойко ответил я. Воспитатель ласково потрепал меня по щеке:
- Молодец! Надеюсь, в скором времени из тебя получится настоящий солдат.
И Таболин частенько завязывал с нами разговор. Больше всего расспрашивал, где мы жили до войны, чем занимались до того, как немцы притащили нас в МТС, и нравится ли нам то, что делаем мы сейчас. Он молча выслушивал придуманные нами небылицы и, мне казалось, ждал от нас каких-то других ответов. В свою очередь, мы пытались узнать, как он попал к Шварцу, но Таболин тут же поднимался, поднимал на ноги нас.
Однажды он появился под навесом.
- Чего притихли? Продолжайте беседу.
- Иван Семенович, вы помните, как Шварц еще до начала игр говорил о риске? Вы в Красной Армии служили, потом опять же плен, да и здесь… знаете небось, что такое риск.
- Видишь ли, Ваня - начал Таболин. - Есть такое понятие, как азарт. Обер-лейтенант имел в виду, что во время учений, а потом на «деле» у вас появится азарт, жажда риска. Вот ты, например, если тебя умело подтолкнуть, запросто пойдешь на риск и, поверь мне, даже не подумаешь о собственной жизни. Но при условии, если, скажем, тебе навязать посредством лжи и обмана раздражение, ненависть или злобу на кого-нибудь, - Таболин засмеялся: - Здорово, а?
- Шли же люди на смерть в гражданскую, - сказал Толя Парфенов.
- То другое дело, - возразил Иван Семенович. - Вот ты торжественное обещание давал, когда вступал в пионеры? Давал. И те люди присягу на верность давали. Верные присяге, они сознательно жертвовали собой. Кто из вас до войны проходил в школе русскую историю?
Очень странным показался нам этот вопрос, и потому никто из ребят не ответил на него. Тогда инструктор предложил:
- Хотите, я расскажу вам что-нибудь из истории?
Мы недоверчиво посматривали на него и держали себя настороже. А он рассказывал нам про Степана Разина, Ивана Болотникова, Емельяна Пугачева.
Потом мы уже сами просили «что-нибудь» рассказать. Он усаживал нас кружком и начинал:
- …У каждого человека есть родина. Это не только деревня, где он родился, или город. Это вся его страна. Вот где твоя родина? - он в упор смотрел на Ваню Селиверстова.
- Советский… - начинал Ваня и тут же поправлялся: - Россия, что ли?
- Правильно, Россия. Сейчас я вам расскажу про человека, который отдал жизнь за свою родину. Это было давным-давно, еще при царе Михаиле Алексеевиче, и человека этого звали Иваном Сусаниным…
- Дима, как ты думаешь, правильно ли поступил Сусанин, отдав свою жизнь за свободу России? И еще, умер ли он в самом деле?
«Хочет поймать меня на слове! А если в самом деле ведет с нами разговор на равных, по-настоящему? Как его понять?…»
- Не знаю, у него не спрашивал, - ответил я.