Ярче, чем солнце

Теперь Миранда надолго оставляла его одного, и он много спал, а когда начинал просыпаться, перед ним, на границе реальности и видений, представали все те радости жизни, что ушли от него навсегда, после чего он иногда ощущал на своем лице следы слез. Сейчас Кермит с тоской вспоминал даже войну, где он был здоров, силен и, как ни странно, полон надежд.
Однажды, когда он открыл глаза, перед ним сидел Дилан Макдафф. Хлоя, которая, очевидно, привела его в комнату, закрывала за собой дверь.
— Привет, — тихо произнес Дилан.
Кермит хотел спросить, зачем он пришел, но потом передумал.
— Здравствуй. Думаю, тебе есть чему порадоваться.
— О чем ты, Кермит?
— Как будто не знаешь! Мы с тобой никогда не дружили, больше того — ненавидели друг друга.
В глазах Дилана появилось свойственное ему далекое выражение. Он словно заглядывал в свои собственные глубины.
— Это ты меня ненавидел. Впрочем, сейчас это неважно. Я не забыл, что ты спас мне жизнь.
Кермит не сдержал усмешку.
— А ты помнишь слова, которые я сказал тебе в тот день?
— Нет, — твердо произнес Дилан, — не помню. Тогда я испытывал слишком сильную боль, чтобы что-то соображать. Но даже если ты сказал обо мне что-то дурное, не сомневаюсь, что в том была доля правды.
— Знаешь, — промолвил Кермит, — на войне есть один железный закон: там нельзя думать. То есть можно и нужно, но только по делу. Вот почему солдат всегда должен быть чем-то занят. Для того и существуют дисциплина и приказы. Никаких размышлений и рассуждений на отвлеченные темы, ибо это — гибель. Но теперь, когда мне нечего делать, я постоянно думаю. В том числе и о том, что ты всегда умудрялся быть выше многих вещей, которые способны утопить человека: несчастья, разочарований, предательства и… денег. Недаром говорят: когда человек слишком долго смотрит на солнце, он слепнет, когда он постоянно видит перед собой золото, то тоже теряет зрение, утрачивает способность видеть вещи в реальном свете. Но ты не утонул и не ослеп.
— Зато на твоем месте, зная, что граната вот-вот взорвется, я бы растерялся и испугался. Просто упал бы на землю или… убежал.
— В данном случае выбор делаешь не ты, не твой разум, а, скорее, инстинкт.
— Инстинкт должен сказать: «Спасайся сам и не думай о других!»
— Тогда я не знаю. Наверное, то есть отражение истинной натуры человека. Кто-то может проявить мгновенный героизм, а кто-то способен на долгое и тихое мужество.
— Мне кажется, тебе свойственно и то, и другое.
— Не говори ерунды! — отмахнулся Кермит, а после сказал: — Послушай, раз уж ты пришел, я спрошу тебя о том, о чем хотел спросить уже давно: как получилось, что ты женился на той рыжеволосой девушке? Ты говорил, вы познакомились в дни катастрофы. Как вы сошлись? Просто мне кажется… вы не слишком подходите друг другу.
Дилан воспринял вопрос совершенно спокойно.
— Многие так считают. После взрыва я поспешил на фабрику. От нее мало что осталось, и там почти никто не выжил, однако Нелл уцелела. Она попалась мне на глаза благодаря своим рыжим волосам. Я вытащил ее из-под завала; она ничего не видела. Я отвел ее в больницу. Врачи сказали, что Нелл надо сделать операцию, но не здесь, не в Галифаксе, и мы уехали в Торонто. — Он помолчал. — Мы были слишком одиноки, слишком многое пережили вместе, чтобы расстаться. Любовь пришла позже.
— Это была ужасная трагедия, — произнес Кермит, чтобы увести разговор от личных отношений. — Ты слышал, что части «Монблана» находили за несколько миль от бухты; некоторые — даже через несколько месяцев?
— Да. А осужденные капитан и лоцман подали апелляцию, и при повторном слушании дела их оправдали. Впрочем, я всегда говорил: это было роковое стечение обстоятельств, люди тут ни при чем.
— Ты прав. Нами владеет судьба, — сказал Кермит, и Дилан подумал о том, что прежде тот едва ли изрек бы такую мысль.
А потом человек, которому не было суждено встать с постели, добавил:
— И все-таки жизнь продолжается. Ты говорил, у тебя есть сын? Как его зовут?
— Ред.
 
— Наверное, он ровесник моей дочери? Мойра родилась в октябре.
Кермит ругал себя за несдержанность, и все же не мог остановиться.
— Почти. Ред появился на свет летом.
Сердце Кермита забилось как бешеное, и он с трудом заставил себя успокоиться. То была еще одна греза, нечто далекое и несбывшееся. Он был уверен: что бы ни случилось, Нелл бы осталась с ним. Но даже в этом случае он ничего бы не мог сделать для своего сына, как не может сделать для Мойры.
Он был благодарен Дилану за то, что тот не стал его утешать и не спросил, не надо ли чем-то помочь. И все-таки напоследок Кермит сказал ему, чтобы он больше не приходил.
А Дилан подумал о том, что этот человек не пожаловался ему ни единым словом. В глазах Кермита не было страдания: хотя их цвет с пронзительно-зеленого изменился на тусклый болотный, из них не ушла жизнь.
С некоторых пор утра были мучительны для Миранды. Ей приходилось вставать засветло, и к тому времени, как молодая женщина отправлялась на фабрику, ей чудилось, будто она уже отработала полную смену. Хлоя соглашалась покормить Мойру завтраком, но все заботы о Кермите ложились на плечи Миранды.
Перестелить постель, поменять белье, обтереть больного, подать ему еду, а то и накормить с ложки: голова шла кругом, и нервы не выдерживали.
Когда она наконец вышла на улицу, ей почудилось, будто она вырвалась из тюрьмы. Миранда шла по тротуару, думая о том, что теперь, когда она зарабатывала кое-какие деньги, пожалуй, стоит нанять сиделку. Конечно, придется обойтись без новых нарядов, но это все же легче и проще, чем сбиваться с ног по утрам и вечерам, после того как она проработает целый день.
Времена, когда Миранда шла медленно, чуть поводя бедрами, чтобы юбка красиво колыхалась, остались позади. Теперь у нее была обычная торопливая походка работающей женщины. И все же она по-прежнему обращала внимание на то, во что и как одеты люди на улицах.
Разумеется, Галифакс был не тем городом, до которого быстро долетают веяния моды. Многие женщины все еще носили украшение военного времени — брошку из черного агата в форме птички и одевались в бесформенные пуловеры, юбки длиной до икр и тяжелые ботинки. Миранда читала в журнале, что во время войны большинство европейских модных домов было вынуждено закрыться, однако иные из них процветали, например Шанель со своими костюмами из джерси. И она с горечью думала о том, что у нее до сих пор нет такого костюма.
Стояла хорошая погода. В свете зари дома казались розоватыми, холмы были покрыты серебром прошлогодней травы, а вид спокойной прозрачной воды вызывал ощущение обволакивающей мягкости.
Дорога на работу и с работы была единственным светлым временем в череде унылых будней, когда труд на фабрике сменялся заботами о тяжелобольном и беспомощном человеке.
И все-таки Миранда чувствовала, что не сломалась и не сдалась. Она до сих пор не верила, что отныне счастье для нее — это нечто такое, что будет вечно поджидать за поворотом, но к чему она никогда не приблизится. Она надеялась, что рано или поздно непременно найдется какой-нибудь выход!
Как назло, на фабрике она разругалась с одной из женщин из-за пустой коробки: та тянула ее к себе, а Миранда — к себе. В тот миг, когда Миранда вырвала колобку из рук противницы и та разразилась ругательствами, к ним подошла начальница. Женщины ожидали, что их ждет нагоняй, однако мисс Каппи сказала:
— Миссис Далтон, вас вызывают в «Правление». — И, сделав многозначительную паузу, добавила: — К мистеру Макдаффу.
В ее тоне сквозила озадаченность: она явно не понимала, что может быть общего у хозяина фабрики с простой работницей.
Выпустив из рук коробку, Миранда выпрямилась и отряхнула платье. На ее лице помимо воли появилась чувственная и многообещающая улыбка. Дилан все-таки вспомнил о ней!
Она прошла мимо секретаря, которая таращилась ей в спину. Чувствуя это, Миранда подумала: интересно, Дилан запирается с секретаршей в своем кабинете и делает то, что, по слухам, делают все начальники с красивыми подчиненными женского пола? Вряд ли. Он же настолько порядочный, что просто тошнит!