80000 километров под водой
Так или иначе, но мы шли со скоростью двенадцати лье, или сорока восьми километров в час. Само собою разумеется, что Неду Ленду пришлось бросить всякую мысль о бегстве, как это ни было прискорбно для него. Он не мог воспользоваться шлюпкой при скорости в двенадцать-тринадцать метров в секунду. Это равносильно было прыжку из поезда, мчавшегося с такой же скоростью, — прыжку, который сулит мало приятного смельчаку, рискнувшему его проделать. Притом же «Наутилус» поднимался теперь на поверхность вод, чтобы возобновить запас воздуха, только глубокой ночью, а все остальное время шел, руководствуясь лишь показаниями компаса и лага.
Поэтому я видел в Средиземном море то же, что пассажир курьерского поезда видит в окна своего купе, — отдаленные горизонты, а не ближайшие к полотну дороги места, мелькающие перед его глазами, как молния.
Однако Конселю и мне удалось рассмотреть несколько средиземноморских рыб, которые благодаря мощности своих плавников могли некоторое время состязаться в скорости с «Наутилусом».
Мы по целым часам стояли у окон салона, и сделанные тогда беглые заметки позволяют мне набросать теперь в общих чертах ихтиологическую [47] картину этих вод.
Из многочисленных рыб, населяющих Средиземное море, одних я наблюдал относительно долго, других видел мельком, а третьих — из-за быстроты нашего бега — не видел вовсе.
Да будет мне позволено описывать их в соответствии с этой фантастической классификацией — она вернее передаст мои мимолетные впечатления.
В ярко освещенных электричеством водных толщах извивались узкие, в метр длиной миноги, водящиеся почти во всех морях. Шиповатые скаты, достигающие пяти футов в ширину, с шероховатой кожей, усеянной у молодых особей тонкими и у старых крупными острыми шипами, полоскались в воде, словно большие платки, унесенные течением. Другие разновидности скатов мелькали перед нашими глазами и исчезали с такой быстротой, что я не мог проверить, заслуживали они или нет данное им древними греками прозвище морских орлов или к ним более подходят презрительные клички крыс, жаб и летучих мышей, которыми их наделяют современные моряки.
Сельдевые акулы, принадлежащие к семейству дельфиновых акул, особенно опасных для рыбаков, состязались с нами в скорости. Мы видели также морских лисиц — рыб, принадлежащих к разделу акул, отряду селяхий, длиной в восемь и более футов; эти морские животные одарены исключительно тонким обонянием; спина и бока их темноголубые, нижняя часть тела — беловато-пятнистая.
Далее нам попадались дорады из семейства спаровых рыб; некоторые из них достигали ста тридцати сантиметров в длину; дорады блистали в своем серебристо-лазоревом одеянии, еще более выигрывающем от желтой окраски их плавников.
Великолепные осетры длиной в два-три метра заглядывали в окна салона и, не в силах соперничать с нами в скорости, отставали, показывая голубоватую спину с маленькими коричневыми пятнами; осетры по форме тела похожи на акул, но уступают им в силе; большую часть жизни они проводят в море, а весной заплывают в реки, борясь с течением Волги, Дуная, По, Рейна, Луары и Одера; они питаются сельдью, макрелью и другими небольшими рыбами.
Но из всех обитателей средиземноморских вод лучше всего я познакомился с тунцами, спина которых окрашена в темно-синий цвет, грудной панцырь — в голубой, а бока и брюхо — сероватые с серебристо-белыми пятнами. О тунцах рассказывают, что они следуют рядом с кораблями, спасаясь в их тени от палящих лучей тропического солнца, и они не опровергли этого рассказа, сопровождая «Наутилус», как некогда провожали корабли Лаперуза. В продолжение долгих часов они на сантиметр не отставали от «Наутилуса».
Я залюбовался этими рыбами, точно специально созданными природой для участия в скоростных состязаниях: у них маленькие узкие головы, веретенообразные тела длиной в три и даже четыре метра, сильные грудные и хвостовые плавники. Тунцы плыли, построившись правильным треугольником, как стаи некоторых птиц. Этот строй позволял древним утверждать, что тунцы знают геометрию и элементы стратегии.
Однако, «ученость» не спасает тунцов от провансальских рыбаков, которые ценят их так же высоко, как жители древних Пропонтиды и Испании: эти чудесные рыбы слепо и безумно сотнями тысяч попадают ежегодно в марсельские сети.
Если мне не удалось наблюдать ни спинорогов, ни морских коньков, ни рыбы-луны, ни кузовков, ни сельдей, ни бычков, ни морских ершей, ни губанов, ни меченосцев, ни феринок, ни иглы-рыбы, ни анчоусов, ни сотни других видов рыб, свойственных Средиземному морю, то винить в этом следует не меня, а ту головокружительную скорость, с которой «Наутилус» мчался по этим местам.
Что касается морских млекопитающих, то мне показалось, что, в то время как мы проходили мимо Адриатического моря, я заметил двух кашалотов, затем несколько дельфинов и, наконец, с полдюжины тюленей, прозванных монахами и Действительно похожих на монахов-доминиканцев, только ростом в три метра.
Конселю удалось увидеть гигантскую черепаху — шириной шесть футов, — на поверхности щита которой он заметил семь продольных возвышенностей, или ребер. Я очень сожалел, что не видел сам этой черепахи, так как, судя по описанию, это, вероятно, была кожистая черепаха — довольно редкая разновидность черепах.
Из зоофитов мне в течение нескольких секунд удалось наблюдать прекрасный экземпляр галеолярии, прилипшей к стеклу окна салона. Это было разветвленное ажурное волоконце, его тончайшие ветви переплетались в поразительно тонком рисунке, который не могла бы сплести ни одна кружевница Фландрии. К несчастью, я не мог выловить этот изумительный экземпляр.
Возможно, что я так и не увидел бы в Средиземном море больше ни одного зоофита, если бы к вечеру этого дня, 16 февраля, «Наутилус» вдруг не замедлил своего хода.
Вот при каких обстоятельствах это случилось.
Мы проходили между Сицилией и Тунисом. В этом узком месте морское дно неожиданно круто поднимается. Здесь проходит вершина подводного хребта, слой воды над которой достигает едва семнадцати метров, тогда как с обеих сторон от этого места глубина равняется примерно семидесяти метрам, «Наутилусу» пришлось подвигаться с осторожностью, чтобы не налететь на этот подводный барьер.
Я показал Конселю на карте местонахождение этой гряды подводных скал.
— С позволения хозяина, скажу, что этот хребет кажется мне перешейком, соединяющим Европу с Африкой, — заметил он.
— Ты прав, друг мой, — сказал я, — он перегородил весь Сицилийский пролив. Исследования Смита показали, что некогда между мысом Аддар и Марсалой эти материки соединялись полоской твердой земли,
— Охотно поверю этому, — сказал Консель.
— Я добавлю, что такой же барьер проходит между Гибралтаром и Сеутой. В древнюю геологическую эпоху этот барьер наглухо закрывал Средиземное море.
— Если, — начал Консель, — в один прекрасный день вулканический толчок снова поднимет из воды эти перешейки…
— Это мало вероятно, — прервал я его.
— С позволения хозяина, я доскажу свою мысль: если это все-таки случится, то мне жалко будет бедного Лессепса, положившего столько труда, чтобы прорыть Суэцкий перешеек.
— Конечно, Консель, но ты можешь не волноваться, это не произойдет! Сила подземного огня постепенно уменьшается. Вулканы, столь многочисленные в первые времена существования земли, один за другим угасают; подземный жар ослабевает; температура подпочвенных слоев земли из века в век понижается, к несчастью для нашей планеты, для которой жар — источник жизни…
— Однако солнце…
— Одного солнца недостаточно, Консель. Может ли оно вернуть тепло трупу?
— Сколько мне известно, нет.
— Так вот, друг мой, в один злосчастный день земля превратится в охладевший труп. Она станет необитаемой, такой же необитаемой, как луна, давно уже потерявшая свою жизненную теплоту.
— Через сколько веков это произойдет? — спросил Консель.