Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)
— Что они у него нашли? — поинтересовался Бирюков.
— Любители выпить разнюхали подпольный винзавод.
— Екашев занимается самогоноварением?
— Так точно. Уголовное дело против него возбуждено по признакам статьи сто пятьдесят восьмой. Подполковник Гладышев поручил мне провести дознание, но вот убийство Репьева все планы спутало… — Кротов кашлянул. — Полагаю, вы не случайно заинтересовались у Хлудневского газетой?
— На пасеке обнаружены пыжи, изготовленные из районной газеты за девятое августа.
Кротов чуть было не остановился:
— Предлагаю немедленно побывать у Екашева.
— Не надо, Михаил Федорович, спешить.
8. Золотой крест
Низенькая, под стать самому Кротову, жена участкового на вопрос — заходил ли кузнец? — ответила прямо-таки в кротовском стиле:
— Только что был. По какому вопросу хотел видеть, не сказал. Просил, по возможности, заглянуть к нему домой.
Над Серебровкой уже загустели вечерние сумерки. Во дворах мычали вернувшиеся с выпаса недоеные коровы, хозяйки брякали подойниками. Недалеко от деревни, сразу за поскотиной, глухо рокотали работающие комбайны.
Окна Кузнецова дома чуть-чуть желтели, словно за ними горела тусклая коптилка. Снаружи дом почти не отличался от других серебровских домов, но, войдя в него, Бирюков поразился «оригинальностью» планировки. Громадная, во всю величину дома комната казалась пустующим спортивным залом, незначительную часть которого занимала высокая русская печь, прижавшаяся к стене слева от порога. Вдоль всей правой стены, под окнами, тянулась широкая лавка. Уходящий вдаль ее конец упирался в старинный буфет с обломанными наполовину резными украшениями. У противоположной стены стояла самодельная деревянная кровать заправленная байковым одеялом. Над кроватью — рисованный ковер с лебедями, но без традиционной целующейся парочки. В изголовье кровати, свернувшись клубком, спал пушистый черный кот. Возле печи стоял небольшой стол, рядом с ним — две табуретки. За столом — старинный сундук. На шпагате, протянутом от притолоки за печь, сушились пучки травы-кровохлебки. На столе лежала старая зачитанная Библия.
Больше всего поражала передняя стена. Без окон, она, как церковный иконостас, была увешана иконками и цветными литографиями с божественными сюжетами. Перед стеной с потолка свисала на медных цепочках фиолетовая стеклянная лампадка с тонкой восковой свечкой, а под самым потолком тускло светилась маломощная электрическая лампочка.
Рассматривая от порога иконы, Антон с некоторым замедлением сообразил, что, кроме черного кота, в доме никого нет. Кротов как глянул и не то шутя, не то серьезно, произнес:
— Федо-о-ор! Ау-у-у…
— Ор-ру-у!.. — коротко отозвалось эхо.
Кот, вскинув голову, сверкнул зеленоватыми глазами и опять свернулся клубком. За дверью послышались грузные шаги. Дверь скрипнула, и с подойником парного молока вошел кузнец. Сняв с медно-рыжей седеющей головы картуз, он поклонился Кротову:
— Здоров будь, Михаил Федорыч. — Повернулся к Антону: — И вы, молодой человек, здравствуйте. — Прошагал к буфету. Достал из него несколько глиняных кринок. Начал сцеживать в них молоко. — Садитесь там… Разговор, можа, долгий получится… Вот с хозяйством справлюсь…
— Так, Федя, и живешь, как на казарменном положении, — усаживаясь на лавку возле окна, вздохнул Кротов. — Корову сам доишь. Разве мужское это занятие, к примеру спросить?.. И чего ты только терпишь холостяцкую жизнь?
— Бог терпел и нам велел, — спокойно ответил кузнец.
— Женился бы давным-давно, детишек завел. Это — цветы жизни, можно сказать.
— Пошли тебе бог их полный букет,
— У меня, Федя, внуки уже имеются.
— И слава богу.
— Вот дался тебе бог. Влип ты, Федя, в религию, как несмышленая муха в мед.
Кузнец не ответил. Он разливал по кринкам молоко неторопливо, словно тянул время. Остатки из подойника плеснул в консервную банку на полу, скомандовал:
— Жук!
Дремавший на кровати кот черной молнией метнулся к банке. Кузнец молча вынес кринки. Потом достал из печи тугун с горячей водой. Ополоснув подойник, выставил его за дверь. Погремел во дворе рукомойником. Шикнул на загоготавшего гуся, похоже, загнал в хлев корову и вернулся в дом. Однако начинать разговор не торопился. Убрал со стола Библию, как будто она ему мешала. Придвинул к столу табуретку. Сел и уставился в пол.
— Как понимать твое молчание, Федя? — не вытерпел Кротов.
Кузнец тяжело вздохнул:
— Чудится мне, Михаил Федорыч, что погиб пасечник за золотой крест…
Кротов недоуменно переглянулся с Бирюковым. Хмыкнув, сказал:
— Не совсем понятно, Федор Степаныч, твое заявление.
— Я не заявляю — подсказываю, из-за чего убийство могло совершиться.
— Нам подробности надо знать, — вмешался в разговор Антон, а Кротов тут же представил его кузнецу:
— Это товарищ Бирюков, начальник уголовного розыска района.
Кузнец ничуть не удивился:
— Бирюковых издали по обличью видать. — И с паузами, словно взвешивая каждое слово, стал рассказывать, как недавно пасечник Репьев предлагал ему за тысячу рублей архиерейский крест с изображением распятия. Крест был старинный и стоил намного дороже, чем тысяча.
— Где Репьев взял эту церковную реликвию? — спросил Антон. — Не поинтересовались у него?
— Спрашивал. Гриня сказал, будто бы в роднике близ цыганского табора нашел.
— Из Америки с подземным потоком выплыл? — иронично вставил Кротов, но кузнец вполне серьезно ответил:
— Нательные золотые да серебряные крестики, были случаи, люди и раньше в роднике находили. Часовня в старое время стояла там. С годами разрушилась. Остатки бревен Степан Екашев — безбожник в войну на дрова себе увез, оттого и чахнет теперь здоровьем…
— Откуда же, Федя, кресты в роднике? — недоверчиво спросил Кротов.
— Видно, служители после революции зарыли их в землю, а вода подмыла. Кресты не для земли делаются.
— По-твоему, Репьев на самом деле мог найти крест?
— Мог найти, а мог и украсть.
— У кого?
— У тех же цыган.
— Думаешь, за это цыгане и убили Репьева?
Кузнец торопливо перекрестился:
— Упаси бог так думать. Винить цыган не хочу. Верней всего кто-то другой на Гриню руку наложил.
— Кто же, по-вашему? — спросил Антон.
— Я ж ничего не знаю. Только подсказываю, что у пасечника был золотой крест.
— Почему уверены, что после убийства Репьева этот крест на пасеке не обнаружен?
Кузнец растерянно посмотрел на Бирюкова, затем на Кротова, но ни слова не произнес.
— Вопрос поставлен конкретно… — строго-официальным тоном начал Кротов, однако, перехватив осуждающий взгляд Антона, закончил мягче: — Ты, Федор Степаныч, не скрывай, сам понимаешь, преступник должен быть наказан.
— Я ж на самом деле не знаю, можа, нашелся крест на пасеке, можа, нет. У меня другая думка: пока Гриня не показывал золото — был жив и невредим, а как только показал — сразу жизни лишился.
Золотой крест не на шутку заинтересовал Бирюкова, но сколько он ни старался узнать у кузнеца что-нибудь определенное, тот отделывался туманными предположениями и вроде бы даже сожалел, что затеял этот разговор. Исподволь наблюдая за морщинистым рыжеватым лицом, Бирюков несколько раз приметил, будто кузнец хочет в чем-то признаться и никак не может набраться для этого решимости. Стараясь приободрить его, Антон сказал:
— Федор Степанович, коль уж начали помогать розыску, то помогайте до конца.
— Боюсь с толку вас сбить, — мрачно обронил кузнец.
— Не бойтесь. Мы разберемся.
Лицо кузнеца как будто посветлело. Глядя на иконы, он вдруг перекрестился и, повернувшись к Бирюкову, словно извиняясь, заговорил:
— Вчерашним вечером бригадир Гвоздарев и молодой офицер из милиции спрашивали меня: все ли цыгане в день убийства были на работе? Со страху сказал, что все, а как после одумался, то одного не было…