Антология советского детектива-37. Компиляция. Книги 1-15 (СИ)

— Как это вы ухитрились разглядеть мои глаза, если не отрывались от мороженого? — с ехидцей поинтересовался он, с ехидцей и беспокойством.
— Что? — не поняла она. — Я все время их видела.
Относительно глаз он ничего не мог сказать, но челюсть повела себя плохо. Гена почувствовал, как она легла ему на грудь. Это его рассердило. Он слегка приподнялся и протянул руку к ее ушку, прикрытому косой. Чуть дотронулся кончиками пальцев до волос девушки и вытащил оттуда свои «Командирские». Потом подбросил их на ладони.
— Зачем тебе понадобились мои часики? — сурово спросил он. — Тоже мне: нашла куда прятать!
Если Гена рассчитывал ее удивить или поразить, он потерпел полное фиаско. На ее лице появилась лишь легкая деловая заинтересованность.
— А куда надо было?
«Если я сейчас у нее из-за пазухи вытащу курицу, она спросит, когда та снесет яйцо, — подумал Гена. — А какие у нее мысли относительно яйца?»
Он еще раз протянул руку — за вырез платья на груди. Девушка глядела на него все так же отстраненно и рассеянно и вовсе не подумала пошевельнуться или отодвинуться. Гена отдернул руку и перекинул яйцо с одной ладони на другую.
— Жжется, — пояснил он, но дуть на пальцы не стал.
— Неплохо, — сказала она. — А где ты этому научился?
— Отец в цирке работает, — ответил Гена неохотно.
— А-а… И часто тебе приходится это проделывать?
— Четвертый раз.
— Это уже лучше.
— Чем лучше?
— Ну, в этой очереди всегда лучше быть последней, чем первой.
— Вот как? — сказал Гена. — А можно тебя поцеловать?
— Прямо сейчас? Влюбился, что ли?
— В такую рыжую! Вот уж нет.
— Хорошо. А зачем же тогда фокусничать?
— Хотел узнать, способна ли ты хоть чему-то удивляться.
— Но что удивительного в том, что фокусник умеет показывать фокусы? — сморщила она лоб. — Человек сидит на столбе — это удивительно?
«Держись, парень, — мужественно приказал себе Гена. — Это только начало».
— Тебя это не удивило бы?
— Я подумала бы, что он наверно электрик.
— Я похож на фокусника?
— Сначала я подумала, что ты милиционер.
— Лестно. Но поскольку я не стал надевать на тебя наручники…
— Раньше. Ты такие интересные кренделя выписывал по залу.
— А я и на заметил, — сказал Гена. — Тебе, правда, понравилось?
— Не очень, — отозвалась она. — Фокусы немного лучше, но…
Ее звали Алисой.
  
8
 
Как только зазвенел будильник, Останин рывком поднялся на кровати и сбросил простыню. Он не любил после сигнала тянуть время или обманывать себя, будто звонок и не всерьез и можно еще немного поваляться в постели. Его чуть широковатое, с оспинками, лицо без всяких промежуточных стадий сразу отвердело, и он обвел комнату пристальным взглядом редко мигающих коричневых глаз. Пока звенел будильник, он сделал несколько резких приседаний, потом опустился на пол и начал размеренно отжиматься.
Когда-то он дошел до того, что его большое тело начало заплывать жиром и даже появилось солидное брюшко. Штурман Багун, с которым он в то время летал на аэросъемке на самолете Ан-2, достал-таки его своими насмешками. И однажды, узнав, что тот как раз в это время занялся строительством дома в садике, Останин без всяких разговоров забурился к нему на участок и начал с остервененьем размахивать топором, строгать рубанком, пилить, колоть, копать, сколачивать… В две недели они втроем — был еще какой-то поэт — срубили и скатали сруб, еще через месяц настлали полы, сложили печь, обшили стены изнутри и снаружи, поставили окна — в общем, навели полный порядок. Дом получился, как звон.
До этого времени Останин о собственном садике и не помышлял. Но тут вдруг оказалось, что ему нравится строить. Нравится вырубать чашки венцов, нравится стругать доски, сколачивать рамы, класть кирпич, даже землю копать нравится. И он загорелся — а ведь и он себе все это может сделать. И не хуже, а лучше. Опыт есть, сноровка появилась.
Он добился выделения ему положенных шести соток под садик, и они той же командой отгрохали и ему приличные хоромы — он уже соорудил даже не двухэтажный, как у Багуна, а трехэтажный дом.
 
Попутно получился и вполне приличный побочный эффект: брюшко опало, жирок исчез, вместо него проявились вполне литые мускулы, и Останин неожиданно для самого себя превратился в поджарого, гибкого, ловкого атлета. Ну, если и не атлета, то в мужика не из последних. По крайней мере, подбросить на плечи стокилограммовый мешок с цементом или торфом для него стало таким же баловством, как раньше справиться с полсотней килограммов. Таким образом он постиг одну часть истины: лучше быть здоровым, чем больным.
Вскочив с пола, он позвонил в парк и заказал такси.
Он побрился, встал под холодный душ и растерся жесткой мочалкой, вытерся жестким же льняным полотенцем. Оделся, съел бутерброд с ветчиной и запил черным кофе.
Порылся в инструментальном ящике и отыскал охотничий нож. Вытащив его из ножен, он долго глядел на широкое, остро отточенное лезвие. Однажды этим ножом он убил волка. Чего только не приходится человеку делать за свою жизнь! Не на охоте — он не был охотником. И рыбалку не любил.
Он расстегнул ремень и повесил нож на пояс, с левой стороны.
Ему было немного жаль, что он не может повидать сына.
Он захлопнул дверь и спустился вниз, к подъезду.
Минут через пять подошло такси.
Останин доехал до профилактория, прошел медицинский контроль и направился в штурманскую. У входа его окликнул Слава Балабан, когда-то летавший с ним вторым пилотом, а теперь такой же полноправный командир, как и он сам, только не на Ан-26, а на Як-42.
Они поздоровались.
— Летишь? — спросил его Останин.
— Ростов-Дон. А ты?
— Уренгой. А может, туда же.
— Что так?
— Заказчики — кавказцы.
— А. Наплюй, а то скоро своей тени станем бояться. Обойдется.
— Надеюсь. В вашей епархии как дела?
— Так себе. Почти не летаем. А ты разве не у нас?
— Частная лавочка.
— Ого! Слышал, что-то организовалось. Кедров?
— Он.
— И как при капитализме?
— Хрен редьки не слаще.
— Этого следовало ожидать.
— Но все же сам себе хозяин. Может, и пойдут дела.
— Ну, Кедров всегда умел вертеться. Да и ребят дуром никогда не обижал. Как он сейчас — я давно его не видел?
— Как всегда — громогласен.
Балабан хохотнул.
— В этом ему не откажешь. Надо будет при случае к вам заглянуть. Ладно. Ты вот что. Хотел тебе звонить, а тут сошлись встык. Завтра у меня день рождения, жена рвется закатить ба-а-льшие гульки. Так я от имени коллектива, завкома, профкома, парткома — тьфу ты, этого ж нет! — ну — от себя лично… Короче, приходи вместе со всей своей командой.
— Приду. Еще кто будет?
— Да все наши прежние. Рогов, Гена Хижняк… Эх, Багуна нет, кутнули бы вместе как следует.
— Да… жаль парня. Невезуха.
— Все вы — невезуха, невезуха! — рассердился Балабан. — Никакой невезухи там не было, я в этом уверен. Он сам все это устроил. Довели мужика до ручки, вот и…
— Может, и так.
— Не может, а так. Кроме него, никто не погиб. Все это им было обмозговано и просчитано. Не мне его судить… а все равно глупо. Человек не должен сдаваться.
— У меня и этот что-то царапает.
— Не шутишь? Что за чума на этих штурманов. Надавай по ушам, пока не поздно. От добра добра не ищут. Если летающий на-ачал писать — жди беды.
— Надаешь. На вид — воск, а упрям, как мул.
— Мне ты отваливал, не стесняясь. Постарел, помягчел? Этот, поди-ка, тоже — печальник горя народного? Пусть на пенсию выходит, тогда и плачет. Он что — эстафету, так сказать, от Багуна подхватил?
 
Николай пожал плечами.
— Они ведь не были знакомы.
— Читал что-нибудь. Я на твоем месте вправил бы ему мозги.
— Попробую при случае. Ну, будь.
— Счастливо. И не забывай — жду.
— Не забуду.
Он прошел в штурманскую. Штурманская — просторная светлая комната с двумя огромными окнами и длинным, почти от стены до стены, столом посредине. На столе под плексом — карты и маршрутные палетки с указанием магнитных путевых углов и расстояний между поворотными пунктами. За ним пилоты и штурманы готовились к вылету. В противоположной от двери стороне в торец к продольному был поставлен поперечный стол поменьше. На нем находились хронометр, папки с бумагами, справочная документация. Это был стол дежурного штурмана, который контролировал предполетную подготовку экипажей.