С чем вы смешиваете свои краски? 3 (СИ)

Ромка же устал от путешествия в целом и мало на что реагировал, забрасывая вопросами, когда к дедушке домой поедем. Я ему пообещал, что вскоре вернёмся.
Москва встретила прохладным дождиком. Сашке я сразу сказал, что у меня дела и командировка.
— Давай меня и Рому в Валентиновку, — согласилась она. — Там Никулины обещали в июле подъехать.
Отцу на июль я оформил место в санаторий Крыма, но жена заверила, что справится на даче сама. Да и тёща обещала навестить. Мы ещё чемоданы не разобрали, как приехали родственники со стороны жены. Ромку затискали, поохали, разглядывая сувениры, и в целом остались довольны тем, как я о семье забочусь.
— Мама, я теперь разбираюсь в том, как можно по повязанному платку определить национальность женщины, — делилась Саша впечатлениями. — Если вот так, то это чеченка. Если по-другому перекинут край, то это аварская женщина. О! Я тебе кулон унцукульский купила.
Отцу я приобрёл солидную трость, выполненную теми же мастерами из Унцукуля и украшенную мельхиоровой насечкой. Вообще-то сувениров купили много. Сашке захотелось, а я не возражал. Ромка хотел было рассказать про плохих милиционеров, но я его прервал, отвлекая на историю катания по канатной дороге.
Владимиру Петровичу я отчитался о нашей поездке и заметил, что в конце девяностых той жизни, что я помнил, всё случилось бы иначе. Понятие «кавказский пленник» вскоре станет не пустым звуком.
— Хорошо, что у нас нет этих кавказских джигитов, — пробормотала Саша, упаковывая вещи в багажник авто.
Конечно, в Москве выходцев из кавказских республик проживало много, но не в таком количестве, как это будет лет через двадцать. Они ещё не наглеют, торгуют на рынке и хотя задаривают симпатичных женщин комплиментами, агрессивности в их действиях нет.
Отправив жену и сына на дачу, я возвратился снова на юг в Кисловодск. Багажа в этот раз имел не в пример больше. Здесь и этюдник, и сумка с дополнительными художественными материалами, и два больших подрамника с холстами, ну и чемодан с личными вещами. Во мне уже издали можно было увидеть творческую личность.
— Это нам художника-оформителя прислали? — радостно воскликнул на проходной охранник.
— Угу, — невнятно ответил я и, прислонив к стеночке холсты, выудил свои документы с направлением.
Подразумевалось, что договариваться с Машеровым на портрет я буду сам. Дядя Вова и так сделал всё что мог. Попасть в это элитное место даже в качестве сотрудника необычайно сложно. То, что я комитетский, роли не играло. Некий ответственный товарищ, занимавшийся моим размещением, так и сказал. Мол, чтобы меня здесь не было видно и слышно, а за пределы территории лучше не выходить.
Возражать я не стал. У меня в сумке полно грунтованных картонок. Посижу попишу цветочки-кустики разные. Но так, чтобы главный корпус госдачи был виден. Вообще-то в Кисловодске много чего интересного можно было изобразить, но я же не за этим сюда приехал, чтобы лермонтовскими местами или Провалом любоваться.
О том, что с Машеровым написание портрета не было согласовано, я местной обслуге намеренно не сказал. Зато от начальника охраны потребовал сопровождения вечером двадцать шестого числа к Машерову.
— Пётр Миронович, нам с вами нужно договориться о графике написания портрета, — сразу озадачил я его после короткого представления. — Пусть ваш помощник выдаст мне список процедур, я вставлю в него свои сеансы.
Далее толкнул краткую речь о портретах ветеранов, которые готовлю в преддверии знаменательной даты.
— Лёня, согласуй тут с товарищем часы, — не стал отказываться и возражать Машеров, перекинув все обязательства на своего подручного.
Особо довольным от перспектив написания портрета он не выглядел, но знал такое слово, как «надо», а уж если партия сказала, то… Петру Мироновичу и в голову не пришло, что в этом элитном месте может находиться кто-то без распоряжения сверху.
— У вас обаятельная улыбка, — заметил я на первом сеансе позирования уже на следующий день. — Давайте попробуем отобразить не сурового партизана, а душевного человека.
 
— Вы художник, вам и решать, — не стал возражать Пётр Миронович.
В этот день я привычно просвещал человека, далёкого от художества, о том, что делаю, для чего, используя много специфических терминов. Попутно прихвастнул, что мною был написан первый портрет Гагарина. И вообще я весь из себя молодец и талант, решивший по какой-то причине служить в КГБ.
Рекламная акция удалась на славу. Машеров заметно расслабился, похоже решил, что рисовать портреты таких людей как он поручают исключительно тем, кто связан с системой и проверен по всем каналам.
— Майор? — уточнил он. — Неплохо вы со своим художеством в звании поднялись, — снисходительно отметил Машеров.
И снова я заливался соловьём, теперь уже рассказывая, как мне позировал Андропов, ещё более успокаивая Петра Мироновича. Поскольку портрет был ветерана войны (пусть и не парадный), то вскоре мы перешли на обсуждение тех годов.
— «Дубняк» — такая у меня была боевая кличка среди партизан. Или, как принято говорить, позывной, — рассказывал Машеров те сведения, которые давно не являлись секретной информацией.
Ненавязчиво я поинтересовался, сколько бывших партизан сейчас поддерживают первого секретаря, и получил в ответ назидательную лекцию о боевом братстве. В этот день ничего такого, что планировал, я не говорил. Основной разговор был запланирован через день. Потому послушал о том, как в столице Белоруссии открыли метро и вообще уровень благосостояния народа повышается. Голос у Машерова был приятный, с лёгким акцентом на шипящих звуках.
— С чем это вы смешиваете свои краски? — принюхивался Машеров во время следующей встречи. — Скипидар?
— Я их смешиваю с моими мозгами, Пётр Миронович. Разрешите представиться — лучший аналитик отдела анализа и обработки информации на Лубянке.
Машеров на меня покосился, но позу не поменял, видимо решил, что это я снова хвастаюсь.
— Товарищи, поручившие мне встречу с вами, хотят донести некую информацию, — продолжил я. — С уверенностью в 99 % в марте 1985 года скончается Черненко. Кандидатов на роль главы государства не так много, и вы один из них.
— Александр Дмитриевич, мне не нравятся те разговоры, что вы затеяли, — прервал меня Машеров. — Это, знаете ли, каким-то заговором попахивает.
— Чистые факты и аналитика, — возразил я. — От вас ничего не требуется. Никаких бумаг и документов я не буду передавать. Всё, что вы услышите, можете забыть.
— Так зачем ломать комедию?! — начал уже злиться Машеров. — Я свою охрану позову.
— И всё же… — попытался я смягчить ситуацию. — Сейчас я изложу выводы наших аналитиков по делу, совсем вас не касающемуся. В скором времени вы сможете убедиться, что они верные, и возможно поменяете своё мнение.
Пётр Миронович повёл плечом, намекая, что я могу трындеть всё что угодно, и ему это безразлично.
— В Индии по приказу Индиры Ганди была проведена операция по ликвидации сикхских экстремистов. Это приведёт к тому, что на саму Индиру Ганди будет совершено покушение не позднее октября этого года, — сделав небольшую паузу, я продолжил: — К концу осени этого года ЦК коммунистической партии Китая одобрит программу экономических реформ. Ещё… с вероятностью в 70 % министр обороны Устинов скончается в декабре.
На этой фразе Машеров повернулся всем корпусом ко мне, позабыв, что вообще-то позирует.
— Позвольте, как это вы можете прогнозировать?
— Здоровье, стрессы, ответственная работа. Всё в сумме скажется.
— У КГБ в отделе аналитики господь Бог числится на полставки? — не поверил мне Пётр Миронович и сделал попытку встать, чтобы уйти.
 
— У вас будет возможность всё это проверить и узнать, — поспешил вставить я, судорожно вспоминая, что происходило летом 1984 года.
Как нарочно, ничего больше не припоминал. Многое я отмечал, когда событие уже происходило и изменить было нельзя. Повезло перед началом отпуска засечь информацию о том, что в Москву приехал из Венгрии некий Роберт Стейн. Встречался он с Алексеем Пажитновым на предмет договора о лицензии на игру «Тетрис».