Иоанн Кронштадтский

Чтобы привнести хоть какой-то порядок в дело организации паломничества, Иоанн в мае 1891 года заложил Странноприимный дом. По его мысли, учреждение это должно было предоставлять пристанище в первую очередь тем бедным людям, что приезжали в Кронштадт к нему за молитвой и советом. А их число по мере того, как слухи о необычности служения Иоанна, о чудесах и исцелениях, свершаемых по его молитве, распространялись по стране, все возрастало.
Действительно, литургические действия Иоанна отличала новизна. Он сам часто причащался и настаивал, чтобы также поступали и верующие. Для участия в службе с ним он непременно приглашал приезжающее к нему духовенство. Алтарь при этом был доступным и для них, и для некоторых мирян. Сохранилось множество рассказов очевидцев о его служении, которое отличали: дерзновенная манера произносить возгласы; одушевленное чтение канона на утрене; расширение текста евхаристических молитв. Иоанн делал вставки в священнические молитвы Служебника: в просительные ектении, после прочтения Символа веры; в евхаристический канон, перед причащением. Он просил Бога о нищих, о сирых, об убогих, обо всех страдающих, о всех просивших его молитв, особенно молился за молодежь, об утверждении в вере соотечественников, о присоединении отпавших от православия, о невежественных людях, пребывающих в различных заблуждениях и расколах. И это было удивительно, поскольку Иоанн Кронштадтский, будучи человеком строго консервативных взглядов, допускал то, на что не дерзали и самые смелые реформаторы литургической жизни!
Нельзя сказать, что абсолютно все, кто бывал в Андреевском соборе, положительно воспринимали личность и манеру церковной службы Иоанна Кронштадтского. К примеру, очень критичным, если не сказать больше, был известный русский писатель Н. С. Лесков. В письме от 6 декабря 1890 года Льву Толстому он пишет об отце Иоанне: «Слава его и глупость общества все растут, как известного рода столб под отхожим местом двухэтажного трактира в уездном городе. Зимой на морозе это даже блестит, и кто знает, что это такое, — тот принимает это совсем не за то, что есть. Но мерило одурению это верное».
Выведен Иоанн Кронштадтский писателем и в повести «Полуношники»[186]. Сюжет такой. Есть в городе Кронштадте один священник, к которому все ездят на поклон, чтобы узнать его мнение обо всем на свете. И есть гостиницы, где эти люди останавливаются и ждут, когда их примут. Лесков называет это «ажидацией». Иоанн представлен как простоватый и даже глуповатый, консервативно настроенный старичок, на которого волею случая свалилась столь невероятная слава. Своеобразна и авторская лексика, переполненная контаминациями: бабе-ляр (бабник и известный богослов Абеляр); вифлиемция (инфлюэнца и Вифлеем); кутанья (кутить и ектения).
Сам Лесков осознавал «остроту» своей повести и сомневался в возможности представить ее читателю. Как он писал: «Повесть свою буду держать в столе. Ее по нынешним временам, верно, никто и печатать не станет». Но на удивление, он ошибся. «Полуношники» вышли в 1891 году в довольно популярном тогда «Вестнике Европы» и были приняты очень даже благосклонно. Нельзя отрицать, что «Полуношники» строятся на материале, хорошо известном писателю. Известно, что писатель посещал Кронштадт и ту «ажидацию», где собирались паломники (толпучка). Да и тогдашние газеты не однажды описывали нечто подобное, свершавшееся в Кронштадте с середины 1880-х годов. Вот как, например, об этом писала «Неделя»: «В центральной части города раз или два в день образуются огромные скопища… Из какого-нибудь дома или собора показывается священник, известный отец Иоанн. Он окружен толпою и еле движется… Его буквально рвут на части, и огромных усилий ему стоит сесть на извозчика, за которым бежит толпа без шапок»[187].
Конечно, читатели по-разному откликнулись на опубликованную повесть, как и по-разному относились к Иоанну Кронштадтскому. Почитавший отца Иоанна епископ Антоний (Храповицкий) писал: «Рассказ… раздался звонким заушением Православной Церкви… Довольно раскрыть любую проповедь очерненного пастыря, чтобы понять, как далеко от истины обвинение его в непонимании тайн христианских, и в частности о новой благодатной жизни, о возрождении… Православный пастырь, конечно, ничего не потеряет от клеветы Лескова: было бы слишком странно, чтобы такой видный деятель не был бы никем очернен, когда даже о Спасителе «одни говорили, что Он добр; а другие говорили: нет, он обольщает народ».
 
Известный российский юристА. Ф. Кони свое впечатление от посещения службы Иоанна выразил в следующих словах: «Я увидел… среднего роста священника с довольно длинными русыми, редковатыми волосами, с худощавым, но румяным лицом и светлыми, точно прозрачными глазами, которые быстро бросали ни на чем не останавливающиеся взгляды вокруг. Острый нос его и бесцветная линия рта не придавали его лицу никакого выражения, но голос его был звучен и приятен, а движения быстры, непрестанны и порывисты. Служение его было совершенно необычное: он постоянно искажал ритуал молебна, а когда стал читать Евангелие, то голос принял резкий и повелительный тон, а священные слова стали повторяться с каким-то истерическим выкриком: «Аще брат твой спросит хлеба, — восклицал он, — и дашь ему камень… камень дашь ему! Камень! И спросит рыбы, и дашь ему змею… змею дашь ему! Змею! Дашь ему камень и змею!»… — Такое служение возбуждало не благоговение, но какое-то странное беспокойство, какое-то тревожное чувство, которое сообщалось от одних к другим»[188].
Будущих священников наставляли в семинариях и академиях максимально убирать личностный момент во время совершения литургии и из чтения канонических текстов. От них требовалось, как можно точнее передавать содержание прочитываемого, идя размеренным темпом и не выделяя какую-либо часть фразы. Об этом очень точно в свое время написал митрополит Антоний (Храповицкий): «Размеренное чтение, исполнение духовных песнопений, благоговейные поклоны сообразно с установленным порядком, правильное и неторопливое наложение крестного знамения — все это уже само по себе отрывает душу от земного и возвышает до небесного… С другой стороны, любое проявление самодовольства даже благочестивым священником во время общей молитвы неизбежно ввергает в прелесть, то есть в духовный самообман; это, в свою очередь, подталкивает священника к следующему соблазну, когда прихожане начинают благоговеть не перед службой, а перед его собственной персоной; и пастырь из организатора общей молитвы превращается в актера»[189].
Вот это определение службы и поведения Иоанна как «актерства» имело хождение в среде более образованных посетителей Андреевского собора. Приведем два свидетельства вроде бы отдаленных друг от друга людей. Первый — довольно популярный в те годы поэт-публицист Константин Фофанов, стоявший однажды в алтаре во время службы Иоанна, записал: «И слова выговаривал он резко, отрывисто, точно убеждал, точно приказывал, или, вернее, — настаивал на своей просьбе: «Держава моя! Свет ты мой!» — восклицал он, поднимая руки со слезами в голосе, и вдруг, мерцая драгоценною митрою, падал ниц»[190]. Об этом же, экспрессивности чувств и поведения священника, писал и синодский чиновник, присутствовавший на литургии: «Вдруг во время исполнения песнопения о воплощении Христа — «Единородный Сыне и Слове Божий» — он стремительно схватил крест с престола и поцеловал его, трепетно стискивая крест обеими руками и глядя на него нежно и в то же время возбужденно, затем снова поцеловал его три или четыре раза подряд, прижимая ко лбу»[191].
По воспоминаниям лечащего врача Александра III Н. А. Вельяминова, Иоанн Кронштадтский произвел на него впечатление актера. «Думаю, — писал он, — что это был человек по-своему верующий, но прежде всего большой в жизни актер, удивительно умевший приводить толпу и отдельных более слабых характером лиц в религиозный экстаз и пользоваться для этого обстановкой и сложившимися условиями… Вот почему я позволил себе сказать, что он прежде всего был большой актер».