Настоящая фантастика – 2011
Худо ли это?
Нет.
«Психологическое письмо» иногда оставляет весьма сильное впечатление. Но порой оно совершенно неуместно. Особенно когда писатель осознанно дает приоритет совершенно другим художественным задачам.
Да, «диалектика души» отнюдь не является сильной стороной Стругацких, но это ни в коей мере не портит их тексты.
Они создают персонажей малым числом метких штрихов; персонажи начинают жить и действовать; но чуть только Стругацкие пытаются залезть к самым корням личности, у них получаются лишь бессмысленные навороты. Не напрасно Аркадий Натанович при начале работы над «Возвращением» упрекал брата: «У меня сильное подозрение, что ты прешься не по той дорожке, – слишком тебя занимает психология. От одной психологии добра не жди». Впоследствии эта собственная творческая особенность была братьями осознана в полной мере. С начала 60-х они перестанут пытаться играть в психологизм, довольствуясь тем, что у них всегда получалось отменно, – меткими «беглыми» портретами да точным подбором действий, отлично мотивированных для данного конкретного персонажа. Но в «Стране багровых туч» до этого пока далеко.
Повесть, созданная в тяжелой борьбе с редакторами и цензорами, для 50-х звучала свежо. Однако ее авторы в лучшем случае могли считаться хорошими писателями НФ, не более того. Чтобы их имя громко зазвучало по всей стране, они должны были не только сменить идейный багаж, но и «поставить» принципиально иной писательский стиль. На протяжении нескольких лет Стругацкие пройдут весьма трудный переход от одного набора художественных приемов и стилистических предпочтений к совершенно другому. В сущности, лет пять длилась «зачистка» авторской манеры АБС от того способа писать, который проявился в «Стране багровых туч».
Становление их как мастеров потребовало решительного расставания с… «багровыми пятнами» писательской «кандидатской».
Ни в рассказах второй половины 50-х, ни в повести «Извне» (1958) сколько-нибудь заметных изменений не происходит. Все это вариации того стиля, в котором сделана «Страна багровых туч». Появляется лишь одна интересная новинка – повесть «Извне» сделана из пяти разнородных фрагментов: трех «художественных отчетов», дневника Б.Я. Лозовского и «выдержки из протокола Сталинабадской комиссии». Все вместе вышло не очень удачно: над тягучим перечислением подробностей, никак не работающих на сюжет, витал дух краткой, динамичной вещи И.А. Ефремова «Олгой-хорхой», построенной на том же антураже экспедиций в дикую глушь. Ранний Ефремов настолько же энергичнее, живее ранних Стругацких, насколько зрелые Стругацкие (с середины 60-х) в литературном отношении более совершенны, чем зрелый Ефремов… Зато в «Извне» появились две идеи, получившие впоследствии удачное художественное воплощение. Это, во-первых, изложение в форме тех самых «художественных отчетов», с таким успехом реализованное через двадцать лет (рассказ Льва Абалкина о его приключениях на планете Надежда). И, во-вторых, своего рода «документализм», в данном случае неудавшийся, но получивший блистательное развитие в повести «Волны гасят ветер» (1984).
Настоящая революция стиля произошла позднее.
Если в качестве единого самостоятельного идеолога братья Стругацкие родились на страницах повести «Попытка к бегству», то как единый оригинальный художник они появились на свет в повести «Путь на Амальтею» (1959). Именно она стала альфой и омегой нового творческого метода АБС, именно из нее вышла столь любимая поклонниками творчества Стругацких стилистика, именно там возник драйв. Вплоть до 80-х годов АБС успешно пользовались теми творческими находками, которые тогда были впервые пущены ими в ход.
Борис Натанович весьма выразительно написал об этом тексте в «Комментариях к пройденному»: «Кажется, именно повесть „Путь на Амальтею“ была первой нашей повестью, написанной в новой, хемингуэевской, манере – нарочитый лаконизм, многозначительные смысловые подтексты, аскетический отказ от лишних эпитетов и метафор».
«Хемигуэевская манера» означала радикальное изменение структуры текста: он стал намного легче, воздушнее. Прежде всего, произошла настоящая «реформа» по части диалогов: значительно большую часть авторского текста Стругацкие стали «топить» внутри текста диалогического (раньше диалоги и авторский текст были фактически отделены друг от друга). Это производит ошеломляющий эффект. Кажется, что диалогов стало вдвое, да чуть ли не втрое больше, чем их было в «Стране багровых туч», хотя на самом деле их объем относительно общего объема текста возрос незначительно. Диалоги насыщены игрой слов, своего рода словесными аттракционами. А микроанекдотами повесть обвешана, как новогодняя елка расписными шариками…
Резко упало количество эпитетов. Вообще, число прилагательных уменьшилось, зато вырос процент глаголов.
Фактически пропали сколько-нибудь сложные конструкции. Многие вещи не договариваются до конца – читателю дают возможность додумать не сказанное самому. Почти исчезли описания того, о чем думает или что чувствует один из заглавных персонажей: его эмоции и мысли подаются либо через слова, либо через действия. «Передавать душу» напрямик, поставив «камеру» в головном мозге и близ сердца, АБС в данном случае не пытаются.
В повести еще присутствуют «просветительские» отступления, но они далеко не столь длинные и не столь лобовые по способу включения в художественную ткань, как в более ранних текстах.
Поджарый стиль «Пути на Амальтею» наполнен внутренней энергией, которой так не хватало громоздкой и рыхлой «Стране багровых туч», которая начисто отсутствовала в «Извне». Ничего лишнего! Ничего в сторону от сюжета. Все подчинено общему замыслу. И получилась первоклассная приключенческая вещь.
Любопытно, что этот новый стиль, выкристаллизовавшийся на страницах повести «Путь на Амальтею», не сразу утвердился в творчестве АБС. Окончательно он утвердится в 1962–1964 годах – приблизительно между повестями «Попытка к бегству» и «Трудно быть богом».
Но до этого должны были появиться «Возвращение. (Полдень. 22-й век)» и «Стажеры». И то и другое представляло собой в содержательном смысле законченные самостоятельные произведения. Но в смысле «техническом» обе повести сыграли роль… полигона для экспериментов. То, что было найдено в «Пути на Амальтею» – возможно, интуитивно, – испытывалось на прочность, проверялось на «присадки» иных приемов и способов строительства текста, чтобы потом окончательно восторжествовать.
«Возвращение» представляло собой очень вежливую и благожелательную полемику с романом И.А. Ефремова «Туманность Андромеды», полностью опубликованном в 1958 году. Эта работа Ефремова представляет собой, скорее, монографию о будущем, нежели роман. Сказался ученый багаж Ивана Антоновича, также написавшего своего рода «художественную диссертацию», только… докторскую. Утопия разворачивается в «главах» – о воспитании детей, о космических полетах, об искусстве, об организации науки и научной этике и т. п. – которым придана беллетризированная форма. Там действуют люди будущего, абсолютно немыслимые в реальности XX столетия, там социум немыслимо далеко ушел от советской действительности эпохи Н.С. Хрущева.
«Туманность Андромеды» рисует общество, построенное весьма рационально, но вместе с тем и весьма холодное. Ледяная стихия рассудочности наполняет весь текст и подсвечивает его, словно северное сияние над скудной тундрой.
От первых месяцев 1959 года доходят известия о том, что АБС начали работать над «Возвращением». Борис Натанович просто и ясно очертил круг задач, которые они с братом ставили перед собой, берясь за новую книгу: «Ефремов создал мир, в котором живут и действуют люди специфические, небывалые еще люди, которыми мы все станем (может быть) через множество и множество веков, а значит, и не люди вовсе – модели людей, идеальные схемы, образцы для подражания, в лучшем случае… Ефремов создал классическую утопию – мир, каким он ДОЛЖЕН БЫТЬ… Нам же хотелось совсем другого, мы отнюдь не стремились выходить за пределы художественной литературы, наоборот, нам нравилось писать о людях и о человеческих судьбах, о приключениях человеков в Природе и Обществе. Кроме того, мы были уверены, что уже сегодня, сейчас, здесь, вокруг нас живут и трудятся люди, способные заполнить собой Светлый, Чистый, Интересный Мир, в котором не будет (или почти не будет) никаких „свинцовых мерзостей жизни“… Перед мысленным взором нашим громоздился, сверкая и переливаясь, хрустально чистый, тщательно обеззараженный и восхитительно безопасный мир – мир великолепных зданий, ласковых и мирных пейзажей, роскошных пандусов и спиральных спусков, мир невероятного благополучия и благоустроенности, уютный и грандиозный одновременно, – но мир этот был пуст и неподвижен, словно роскошная декорация перед Спектаклем Века, который все никак не начинается, потому что его некому играть, да и пьеса пока не написана… В конце концов мы поняли, кем надлежит заполнить этот сверкающий, но пустой мир: нашими же современниками, а точнее, лучшими из современников – нашими друзьями и близкими, чистыми, честными, добрыми людьми, превыше всего ценящими творческий труд и радость познания…». И, далее, очень важно: «Мы… рисовали панораму мира, пейзажи мира, картинки из жизни мира и портреты людей, его населяющих».