Настоящая фантастика – 2011

Гриб пел… Планета отцветала…
  
V. НФ – это очень фантастично…
   
Марина и Сергей Дяченко
 
Леон
 
(фрагмент одноименного романа)
   
Дом
 
Я проснулся за минуту до петушиного крика и сразу вспомнил, что впереди долгая трудная неделя. В комнате светало, и предметы выступали из сумерек, будто поднимались из глубокой воды: деревянный шкаф, похожий на обомлевшее чудовище. Кувшин и рукомойник. Кресло с подлокотниками в виде голых мускулистых рук. Круглый стол на шести гнутых ножках. Я протер глаза, пытаясь сообразить, когда уснул. Час назад? Два часа?
Петух на флюгере разразился воплем. Когда-то он кукарекал «хрустальным голосом», но с тех пор прошло больше ста лет, и механизм давно сломался. Теперь петух ревел, как сумасшедший бык, завывал на разные голоса; под этот вой просыпались мы с братьями, а до нас – наша мать с нашим дядей, а до них – наш дед Микель. Славную торговую семью Надир основали прадед и прабабка, они же построили этот дом, они же посадили на флюгер медного петуха, уже тогда слегка неисправного.
На кровати у стены завозился младший брат Рамон. Из-под полога в дальнем углу показалось бледное лицо старшего брата, Эда. Из года в год мы втроем жили в одной комнате и никогда не говорили друг другу «доброе утро». Не потому, что ссорились. Просто крик медного петуха отбивает всякую охоту разговаривать.
Эд первым прошлепал к умывальнику и, пока я уговаривал себя спустить ноги на каменный пол, успел израсходовать половину воды из кувшина. Брат был старше меня на два года, но ростом мы уже сравнялись и в хорошем настроении иногда тузили друг друга – но не с утра же, не в понедельник, не перед школой.
Вода пролилась мне на макушку. Зажмурившись, можно было представить, что ты нырнул в лесное озеро и плывешь, не зная горя; я едва удержался, чтобы не вылить на себя все до капли. Рамон, которому положено было умываться последним, смотрел на нас укоризненно.
Петух замолчал. Наступила тишина, будто уши отвалились, и только через несколько минут сделалось слышно, как внизу, в столовой, играет медовую музыку шкатулка дедушки Микеля.
Дед прожил долгую жизнь. Он заложил основу того, что теперь называется «благосостоянием Семьи Надир». В детстве благосостояние представлялось мне огромным мешком пуховых подушек. Я часто слушал разговоры за столом, почти каждый вечер задремывал в кресле под строгий голос деда Микеля. «Я заложил основы благосостояния Семьи, а вы подрываете его!» В полусне мне представлялось, как мои отец и мать растаскивают подушки из мешка, потрошат их и зарывают в мягкую землю; дед умер несколько лет назад.
…Хорошо бы не ходить в школу.
Я долго уговаривал мать разрешить мне бросить учебу. Мать была непреклонна: у нас Семья, говорила она, это накладывает обязательства. Если кто-то из детей не получит аттестат – что скажут потомки? Хуже – что скажут предки? Что скажет Лейла, мертвая ведьма?!
Мертвой Ведьмой прабабушку Лейлу прозвали еще при жизни. Глядя на ее портрет, висевший в гостиной, я всякий раз заново понимал: нельзя бросать школу. Пусть знания мне не пригодятся, пусть это пустая трата времени – я должен получить аттестат, если хочу жить.
Предки были похоронены перед домом, на лужайке. Плохими ночами, когда выла буря, или кто-то из домашних болел, или после крупой ссоры, предки поднимались из могил и начинали бродить по дому. Грохотала мебель, раскачивались лампы и гасли свечи, а однажды я встретил прабабку Лейлу в детской, в моей кровати; теперь всю жизнь, наверное, буду бояться темноты. Думаю, предки не желают нам зла: они наставляют нас и поучают, указывают, предостерегают – короче, воспитывают теми средствами, которые доступны покойникам. По-видимому, нам следует быть благодарными.
Мы с братьями оделись. Эд первым спустился по скрипучей лестнице, за ним – по старшинству – я, за мной молчаливый Рамон. Завтрак уже ждал нас на столе – каждому по тарелке каши и по ломтю хлеба с медом. Во главе стола восседала мать, сухая, прямая, с гладко уложенными седыми волосами: мои родители успели состариться к тому времени, когда началась моя юность. У нас не было служанки – мать говорила, что в наши времена невозможно отыскать девушку, соответствующую требованиям рода. Но на самом деле, я думаю, нанять прислугу не позволяло прохудившееся «благосостояние»; через день к нам приходил деревенский парень, чтобы присмотреть за садом, да раз в неделю прибывал торговец с тележкой продуктов. Все прочее по дому мы делали сами, вернее, делал отец.
 
– Настало утро, и Семья за столом, – звучным голосом сказала мать. – Пусть предки благословят наш стол и наш очаг. Онри, сядь.
Отец послушно сел рядом с ней. Сколько себя помню – отец всегда подчинялся матери. Он не был Надир – его «взяли в Семью», как любил повторять дедушка Микель. Его тщательно изучали, испытывали, выбрали среди многих претендентов, а он не оправдал доверия; когда груз обвинений, обычно приводимых за ужином, становился совсем уж непосильным, отец робко возражал: но ведь я старался, как мог! Мать тогда смотрела на него, и он умолкал под этим взглядом.
Отец был потомственный маг старого аристократического рода. Пока его предки владели обширными наделами, магия процветала и чародеям вольно было расхаживать в шитых золотом плащах, вызывая общий страх и восхищение. Но род обеднел, и оказалось, что хваленая магия без деловой жилки ничего не стоит. Мой отец, сколько его помню, заменял в доме кормилицу, няньку, дворецкого и десяток горничных. Иногда ему удавалось зачаровать лисиц или белок, и те прибегали из леса помогать по хозяйству. Сколько посуды они перебили, сколько ковров изгадили в ходе уборки – уму непостижимо.
Справа и слева от меня стучали ложки – Эд и Рамон ели быстро. Каша, дожидаясь нас, успела немного остыть. У меня совсем не было аппетита – я только хлебнул воды, холодной, с осколками льда. Через полчаса, самое большее час на меня нападает жуткий голод, забурчит в животе, я буду маяться и жалеть о недоеденной каше – но сейчас кусок не лезет в рот.
– Леон, если ты не съешь завтрак, ты не получишь в школу обеда, – ровно сказала мать. – Это поможет тебе к ужину нагулять аппетит.
Я сунул в рот огромную ложку каши, и она слепила в единое целое язык мой, зубы, губы и, кажется, даже гланды. Никогда бы не поверил, что смогу проглотить этот липкий комок. Снаружи, во дворе, ударил колокол.
– Вот и карета, – пробормотал отец. – Леон, ты плохо выглядишь. Не выспался?
Я пробормотал что-то, не открывая рта.
– Идите, – разрешила мать.
Мы с братьями одновременно поднялись из-за стола – я на ходу боролся с кашей. Мешочки со школьным обедом лежали на столике у двери: нам с Эдом побольше, Рамону, как малышу, поменьше. Здесь же, у стены, стояли заранее собранные школьные саквояжи.
– Мы уходим из дома, собираясь вернуться, – пробормотал Эд, коснувшись рукой порога. Его слова в один голос повторили мы с младшим братом.
Карета стояла посреди двора, перед ней замерли окованные железной чешуей лошади – невообразимо старые, огромные, обе слепые. Много лет они таскали школьную карету в один и тот же час по одному и тому же маршруту; им не нужен был возница. Экипаж, вмещавший пять десятков детей и подростков, казался замком-развалиной, вставшим на колеса.
Эд не без усилия открыл дверь. Звонко ударила жесть: моего брата стукнул по макушке жестяной ковш на веревочке. Грохнул смех изнутри. Я взобрался по лесенке вслед за Эдом; тот уже тряс, ухватив за волосы, расхристанного бледного мальчишку по имени Ойга, злого шутника.
– Это не я! Отпусти! Это не я! – вопила жертва.
Эд молча отшвырнул мальчишку. Прошелся вдоль ряда сидений, время от времени отвешивая оплеухи; кто-то притих, кто-то вполголоса возмущался. Я двинулся по проходу вслед за братом – последние недовольные голоса стихли.