Обитель

– Да, кстати, – всплеснул руками Осип. – А это что тогда?
Кролика Артём вчера выкинул вместе с котом в окно. Кот тут же принялся грызть мёртвую крольчатину. Артём был уверен, что никаких следов там не останется.
Тем более что под окном были кусты – какого беса учёные мужи искали в этих кустах, непонятно.
“…Хоть бы уши обглодал, чекистская сволочь”, – подумал Артём и, усмехнувшись, спросил:
– Вы хотите сказать, что я съел двух кроликов? Сырых? Вместе со шкурами? И у второго не доел голову?
– А вы хотите сказать, что это чекисты съели сырых кроликов? – спросил Осип.
Услышав про чекистов, второй учёный, покашливая, удалился. Кроличью голову он унёс, держа за уши.
– Они их не ели, они забрали их с собой, – терпеливо повторил Артём.
– Да, – саркастически скривился Осип. – А одному кролику оторвали голову и выбросили её в окно. Не можете мне описать в подробностях, как это выглядело?
– Я не наблюдал этого, Осип, я не знаю, – сказал Артём, глядя Осипу в глаза и очень жалея о том, что не чувствовал никаких сил к тому, чтоб ударить этого тонкого и саркастичного человека по лицу. Это совсем было бы подло – не Сорокин же, не Ксива с мокрой губой.
– Итак, – сказал Осип с таким видом, будто он стоял на кафедре. – Или вы пишете бумагу в административную часть, или мы сами будем вынуждены её написать.
– Сами, – добродушно предложил Артём. – Только проваливайте отсюда поскорей.
– Что значит “проваливайте”? – вскрикнул Осип. – Это вам тут нечего делать! А мы в город больше не пойдём. Слишком много времени уходит на это.
– В какой “город”? – не понял Артём.
– В монастырь, в кремль – туда, в эту тюрьму, – сказал Осип быстро.
В проёме дверей снова появился учёный муж, на этот раз без кролика, но за его спиной отсвечивал мудрой плешивой головою третий.
– Вы не имеете права, уходите, – ещё раз повторил Артём, понимая, что вот теперь он окончательно глупо выглядит.
Учёные переглянулись и поочерёдно хмыкнули – возникло чувство, что они таким образом общаются друг с другом.
– Смотрите, что у него есть, друзья мои! – сказал один из учёных, указывая пальцем.
Все трое вперились во что-то обескураживающее.
Артём скосился, ожидая увидеть на этот раз наполовину объеденную морскую свинку.
Но нет, то была недопитая бутылка водки.
Учёные в голос засмеялись – только не Осип.
Он вышел, презрительно взмахнув полой своего халата.
Артём, себя не помня, кинулся за ними следом в их учёные покои, схватил первую попавшуюся колбу и запустил ею в стену.
Не сказать, чтобы учёный люд проявил готовность к немедленному поединку, даже своими превосходящими силами. Однако и страха в их глазах не читалось.
– Да он пьяный до сих пор, – сказал один из них.
– Завтра же на вас будет написано подробнейшее заявление, – глухо пообещал Артёму другой, сидевший к нему спиной и даже не обернувшийся.
Артём выбежал на улицу, хотел было немедленно отправиться в кремль – но тут же раздумал: надо же Галю встретить, всё рассказать ей!
“Где она обычно ждёт?” – решал Артём, озираясь; сердце колотилось, губы дрожали – всё было невозможно обидным и нелепым.
Вдруг понял, что надо забраться на крышу – оттуда лучше видно.
Вернулся в здание, сразу отправился на чердак: промелькнула мысль передушить оставшихся кроликов и покидать вниз, учёным на радость…
Гали не было видно нигде.
Удивительно, но ещё пели птицы – в тихом вечернем свете, в нежнейшем тепле подступающей белой соловецкой ночи, – и пение тоже было тихое и тёплое.
Подлетела куда-то совсем близко кукушка и несколько раз гукнула. Артём поискал глазами: ага, прямо на столб во дворе уселась – крупная какая птица! Он первый раз в своей жизни увидел кукушку.
Она тоже заметила Артёма и сразу сорвалась с места, быстро взмахивая большими крыльями.
Оказывается, сверху было видно море.
Море лежало недвижимое, словно неживое. В море виднелись каменистые островки. Артём долго смотрел в даль вод.
Сердце его успокаивалось.
Солнце садилось не вниз, как там, в России – оно словно бы катилось ровно по горизонту и так закатывалось понемногу.
 
Вид у солнца был такой, словно оно плавится и отекает, как мороженое – и к тому моменту, как уйдёт за горизонт, ничего от него не останется. Завтра встанет – а вместо огромного солнца куцый, еле тёплый шарик, весь всклокоченный от стыда.
Говорят, что солнце здесь всходит и заходит почти на севере. Значит, север – там.
“…А если в келью Филиппа нам пойти? – размышлял Артём, приметив бревенчатую избушку в палисаднике. – Дедушка Филипп, пусти погрешить, мы тихо…”
Комары пропали совсем.
Облака были розовые и фиолетовые и пенились красиво и ароматно, как французское мыло.
Виднелось ещё озеро. На воде время от времени появлялись быстрые круги – наверное, это плавали те самые ондатры, которых завёз Эйхманис.
Если б не круги – озеро показалось бы недвижимым и твёрдым, как из стали. Заходящее солнце лизало эту сталь, как дети железо в морозное своё русское детство – но только к озеру язык не прилипал.
“А меня ж этой работы лишат – чего я тут сторожу? – вдруг напугался Артём. – Учёных, что ли?.. А ещё донос их, ой…”
Надо было, чтобы скорей явилась Галя и разрешила сомнения.
Артём искал глазами то здесь, то там, потом снова затихал, не дыша. Пока он на крыше – ничего не происходит, и не произойдёт. Только кролики внизу колобродят.
Кто-то, услышал Артём, влез на чердак: “…Проверяют, не жру ли, мерцая глазами в полутьме, ещё одного крольчонка…”.
Он едва успокаивался, как снова начинало нудно тянуть под сердцем: отчего же ему никак не удаётся прожить в покое хотя бы неделю. Артём представил себя как то ли зверя, то ли человека, ползущего вверх по скале – то один камень обвалится под ногой и ухнет вниз, то другой… То какая-то птица начинает кружить на предмет его печени – и ни рукой от неё не отмахнуться, ни плюнуть в неё…
Так остро всё это почувствовал, что поймал себя на том, что держится руками за крышу изо всех сил.
И хорошо, что держался, – потому что вдруг увидел в лесу человека.
Минуту вглядывался – может, блазнится… Взмахнул рукой, но человек не ответил.
“Галя? Нет? Если Галя – почему с другой стороны от дороги? И в какой-то странной рубахе незнакомой…”
Артём, стараясь не очень шуметь, спустился вниз… Учёные, оказывается, все уже легли спать. Самый беспокойный из них, видимо, только что проверил кроликов и тоже улёгся.
Мимо колодца, через заборчик, забирая выше, Артём пошёл в лес, к тому месту, где видел человека.
“Галя, наверное, а кто же? Даже не буду здороваться, а сразу поцелую её”, – решил он.
В лесу было гораздо темнее, чем на крыше, но вроде бы он верно запомнил направление.
…От неожиданности Артём издал совсем новый для себя звук: “Хак!” – вырвалось из него: как если бы выпала из глотки мелкая внутренняя кость.
Перед ним стоял мужчина, старик.
…Быть может, старик.
Уже после Артём попытался вспомнить, какой он был, и воспоминание выглядело так, словно в краску белой ночи добавляли ещё краски, густой, мутно-белой, и ещё, и снова – пока весь образ не размывался.
Он не был голый – на нём была рубаха, а на ногах, кажется, штаны; а вот имелись ли ботинки, или лапти, или сапоги? Скорей, он казался вросшим в землю, как дерево – или что?
…Ноги, наверное, утопали в траве.
Ростом он был с Артёма, борода – белёсая, как эта самая белая соловецкая ночь. Глаз было не различить.
Он был очень, больше любого фитиля, худ. Но стоял твёрдо. Посоха у него не было в руках, он ни за что не держался.
– Кто ты? – выдохнул Артём, не дойдя нескольких шагов; но сам он не желал знать, кто это, – он заговорил лишь затем, чтоб ощутить, что ещё не онемел от ужаса.
Артём разом весь, до поясницы покрылся по́том и на полушаге, не дождавшись ответа, развернулся и побежал в сторону окон, где были люди – живые, домашние, человеческие люди.