Крушение России. 1917

Большинство заводов, подчинявшихся Военному министерству, работали на Главное артиллерийское управление. Флагманами отрасли выступали Тульский и Ижевский оружейные заводы, Обуховское и Пермское орудийное предприятия, Охтинский, Шостенский и Казанский пороховые заводы. Преобладающая часть заводов Морского министерства была в Петербурге — Адмиралтейский Балтийский, Ижорский, Обуховский. Производством, ремонтом и модернизацией вооружения ведали также семь сухопутных и два морских арсенала, наиболее важные находились в Петербурге, Киеве и Брянске [343]. В число крупнейших производителей военной продукции входили частные предприятия, в их числе Путиловский, Петербургский металлический, Франко-Русский, Шлиссельбургский пороховой заводы, Николаевские судостроительные верфи Навалы Между частными и государственными предприятиями всегда существовала серьезная конкуренция. «Предпринимательские организации неустанно добивались сокращения, а лучше — полной ликвидации казенной военной промышленности, стараясь взять оказываемые ею «ценные государственные услуги» на ответственность частной инициативы» [344], — пишет маститый историк Владимир Поликарпов. Он же подчеркивал, что никакое строительство современных судов, тяжелой артиллерии и другой технологически сложной продукции было невозможно без руководства со стороны ведущих английских, французских и немецких компаний. Последние, впрочем, после начала войны отпали. Таким образом, общее промышленное отставание от наиболее развитых стран лишало Россию возможности быстрого наращивания своего военно-технического потенциала в условиях войны, хотя и тогда строились десятки новых предприятий.
Россия ожидала войны. Оборонный бюджет на 1914 год был утвержден в объеме 975 млн рублей, больше, чем у любой другой страны мира. Число ежегодно призывавшихся на военную службу возросло с 463 тысяч новобранцев в 1907 году до 580 тысяч — в 1913-м [345]. Летом 1914 года до начала мобилизации русская армия насчитывала 1,4 млн человек, во французской армии служили 884 тысячи военнослужащих, в английской — 411, в германской — 769, в австро-венгерской — 478 тысяч [346]. При анализе сил сторон российский Генеральный штаб исходил из оценки численности действующих и запасных войск — без ополчения — после мобилизации. Она выглядела не самым лучшим образом для Антанты. Ожидалось, что Россия выставит 3,5 млн военнослужащих, Франция — 1,7, тогда как Германия — 3,7 млн и Австро-Венгрия больше двух. [347] Благоприятным для России фактором было то, что и на пике мобилизационного развертывания доля военнослужащих в общем составе населения у нас была заметно ниже, чем в любой другой воюющей стране. Размеры имеют значение.
Куда хуже обстояло дело с артиллерией. У нас к началу войны было 7088 стволов, у Франции — 4300, а у Германии — 9388 и Австро-Венгрии — 4088. Но если посмотреть на тяжелую артиллерию, то здесь преимущество Центральных держав было очевидным: в германской армии насчитывалось 3260 тяжелых орудий, в австро-венгерской — около тысячи, в российской — 240, а французская только собиралась ставить их на вооружение [348]. Вся русская артиллерия за годы войны произведет 50 млн выстрелов, тогда как немецкая — 272 млн, а австрийская — 70 млн [349].
Российский флот тоже не мог похвастаться никакими преимуществами. Здесь мы уступали и союзникам, и Германии. К началу войны у России было ноль достроенных дредноутов, только 19 линкоров и 15 крейсеров; у Англии количество судов этих типов составляло соответственно 20,49 и 82, у Франции — 4,17 и 24, у Германии — 15 дредноутов, 26 линкоров и 44 крейсера [350]. Поставленная Морским министерством цель доминирования в акватории Балтийского моря не была достигнута. «К началу войны флот не располагал еще современными судами, ибо находившиеся в постройке не были закончены, военные действия велись лишь устарелыми судами… На Балтике, где господствовал немецкий флот, всякая возможность широкого стратегического маневрирования была исключена» [351], — констатировал адмирал Бубнов. В этих условиях перед Балтийским флотом ставилась лишь задача воспрепятствовать проникновению немецких кораблей в глубь Финского залива и наступательным действиям против Петербурга с моря. Черноморский флот должен был защищать побережье и обеспечивать морские коммуникации и небольшие десантные операции на Кавказском фронте, противостоя слабому турецкому флоту, которому на помощь только с началом войны подошла пара германских крейсеров. Между Россией и Германией за все годы войны не произойдет ни одного морского сражения с задействованием большого количества крупных судов. «Ситуация была совсем иной на наших эсминцах, легких крейсерах, подводных лодках и судах малого водоизмещения, — писал опальный одно время из-за незаконной женитьбы великий князь Кирилл Владимирович, имевший звание адмирала. — Они постоянно вели активные действия в водах противника и удачной установкой мин нанесли большой ущерб немецкому флоту» [352]. Для столь локальных задач имеющихся возможностей флота было достаточно.
 
Качество людских ресурсов российских армии и флота было высоким. «Работа по воссозданию боевой мощи Русской Армии ограничивалась областью мелких соединений и элементарной тактики. Роты, эскадроны и батареи были доведены до высокой степени совершенства, далеко превосходя таковые же любой европейской армии в искусстве применения к местности, самоокапывании и стрельбе», — писал Антон Керсновский. Очень высоко он оценивал офицерский корпус, который насчитывал к началу войны 1500 генералов и 44 тысячи офицеров, военных врачей и чиновников. «Качество его было превосходно. Третья часть строевого офицерства имела свежий боевой опыт — и этот опыт был отлично использован и проработан» [353]. Наши артиллеристы считались лучшими в мире.
Для целей нашего исследования немаловажен вопрос о степени политической благонадежности армии на всех ее этажах. По этому поводу немало ценных наблюдений можно найти у Антона Деникина: «Едва ли нужно доказывать, что громадное большинство командного состава было совершенно лояльно по отношению к идее монархизма и к личности Государя. Позднейшие эволюции старших военачальников-монархистов вызывались чаще карьерными соображениями, малодушием или желанием, надев «личину», удержаться у власти для проведения своих планов… Русское кадровое офицерство в большинстве разделяло монархические убеждения и в массе своей было, во всяком случае, лояльно» [354]. В то же время следует заметить, что офицерский корпус с конца XIX века стремительно утрачивал свой сословно-кастовый характер, в него активно вливались разночинцы, выпускники гражданских вузов.
Экономия на армии приводила, прежде всего, к весьма скромному содержанию офицеров, пиком карьеры для большинства из которых был подполковничий чин с перспективой мизерной пенсии. Недокомплект офицерского состава накануне войны составлял 3 тысячи человек, сборы запасников проводились в сокращенном объеме. Кавалерийский генерал-лейтенант Карл Густав Маннергейм, будущий лидер Финляндии, выражал недовольство тем, что «армия отправилась на войну, имея в каждой отдельной роте, батарее и эскадроне не более трех-четырех боевых офицеров. В первые месяцы войны потери среди активных офицеров были значительными, поэтому нехватка командного состава очень быстро стала просто вопиющей. То же самое касалось и унтер-офицеров» [355].