Крушение России. 1917
— Вот они приехали, — показывал он перстом на Гучкова и Шульгина. — Кто их знает, что они привезли? Может быть, такое, что совсем для революционной демократии — неподходящее… Вот вы бы там, товарищи, двери и поприкрыли бы».
Товарищи бросились закрывать двери. Дело принимало неприятный оборот. Неизвестно, чем бы дело кончилось, если бы один рабочий, лицо которого показалось Шульгину в тот момент исключительно интеллигентным, не сказал, что подобные методы — «хуже старого режима». После этого депутатам даже дали выступить. Они ограничились общими революционными фразами, ни словом не упомянув о новом императоре, после чего поспешно покинули мастерскую, сославшись на срочное совещание в Думе.
Бубликов уверяет, что Гучков все-таки обнародовал содержание Манифеста, после чего не расстался с жизнью только благодаря его — Бубликова — предусмотрительности. «Гучков, приехав в Петроград, смело пошел объявлять акт отречения в мастерские Северо-Западных дорог, невзирая на старательные убеждения не делать этого. Рабочие обступили Гучкова, и когда он, прочитав акт отречения, воскликнул: «Да здравствует император Михаил II», то рабочие пришли в страшную ярость и, закрыв помещение мастерских, проявляли недвусмысленное намерение акт уничтожить, а Гучкова — линчевать. Лишь с великим трудом удалось одному из моих агентов, присутствовавших при этом, убедить рабочих, что недостойно было бы с их стороны убивать доверчиво пришедшего к ним человека, когда этому человеку ничего не сделал даже Николай. Сам акт потихоньку с заднего крыльца увезли мои подчиненные с вокзала ко мне в министерство, и я хранил его у себя в кабинете» [2388]. Общепринятые в советской историографии сведения о том, что Гучков по возвращении из Пскова был арестован возмущенными революционными рабочими, следует отнести к разряду большевистского фольклора.
Шульгин и Гучков сели в машину, на капот которой улеглись два солдата, выставив вперед штыки на винтовках. Погода была — на загляденье. («Снова чудный ясный день — сильный мороз» [2389], — записал 3 марта в дневнике Александр Бенуа.) Но увиденное в городе оптимизма не добавляло. «И вот это — ужас, — вспоминал Шульгин. — Стотысячный гарнизон — на улицах. Без офицеров. Толпами… Значит — конец… Значит — дисциплина окончательно потеряна… Армии — нет… Опереться не на что… Машина резала эту бессмысленную толпу… На одном углу я заметил единственный открытый магазин: продавали… цветы!.. Как глупо…» [2390].
За текстом отречения к вокзалу по тем же улицам пробирался заместитель и родственник Бубликова генерал-железнодорожник профессор Юрий Ломоносов. «Измайловский весь увешан флагами. Народа масса, и чем ближе к вокзалу, тем толпа все гуще и гуще. Медленно пробирается автомобиль среди этого живого моря к вокзалу со стороны прибытия поездов. Вдруг мне навстречу слева Лебедев, медленно идущий в своей щегольской шубе с поднятым воротником… Влезает. Вид у него сильно озабоченный.
— Где же акт, где Гучков?
— Акт вот, — хрипло шепчет Лебедев, суя мне в руку какую-то бумагу. — Гучков арестован рабочими.
— Что?.. — спросил я заплетающимся языком, суя в боковой карман тужурки акт отречения.
— В министерстве доскажу».
В кабинете Бубликова глаза собравшихся впились в положенный Ломоносовым на стол лист бумаги.
«— Достукался, — произнес Бубликов после минуты молчания. — Итак, будем присягать Михаилу… Да, а с Гучковым что?.. Старый авантюрист».
С документа сняли копию — Лебедев диктовал, Ломоносов писал. Заверили ее подписями четырех присутствовавших, «а подлинник спрятали среди запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской». Возник спор: что же делать с документом. Ломоносов предлагал его поскорее опубликовать, другие предлагали раньше спросить разрешения Думы. Стали связываться с Таврическим дворцом, и вскоре последовало указание: «Не печатать, но наборщиков не распускать» [2391].
Последний император
За те три с лишним часа, что прошли от звонка Керенского на Миллионную, 12 до приезда туда министров и депутатов, Михаил Александрович успел узнать о происшедшем ночью и о свалившемся на него императорстве. Источником информации, судя по всему, выступил великий князь Николай Михайлович (Бимбо), чей дворец стоял на Миллионной напротив путятинского дома.
Похоже, утром 3 марта он появился в квартире, где находился его двоюродный племянник — Михаил Александрович. Во всяком случае, в мемуарах княгини Путятиной упоминается разговор между ними, который мог иметь место только в то пятничное утро. Николай Михайлович, по свидетельству Путятиной, «был в курсе всех событий, и он знал, что император отрекся». При встрече он «нежно обнял» Михаила, и якобы между ними произошел такой диалог:
«— Я очень рад признать тебя своим Государем, — сказал Николай Михайлович, — поскольку ты уже — царь! Будь мужественным и сильным, тогда ты не только спасешь династию, но и будущее самой России!
Затем он спросил:
— Когда ты собираешься явиться в качестве царя?
— Я выйду царем из того дома, где был принят как великий князь, — ответил Михаил» [2392].
Таким образом, если на память Путятиной можно полагаться, Михаил до визита представителей новой власти не только знал об акте Николая, но и был не прочь занять престол. Визит все изменил.
От Таврического дворца до Миллионной не больше трех километров, даже по заснеженным улицам автомобилю минут десять езды. Автомобили министров и депутатов, минуя чугунные черные ворота, охраняемые военными, заезжали в арку, которая вела в просторный внутренней двор дома Путятиных. Съезд гостей начался в 9.15, среди первых были Родзянко и Львов. Лестница дома была забита вооруженными людьми. Протискиваясь мимо них, представители новой власти поднимались по гранитным ступеням. Матвеев, облаченный в форму поручика земгусар, встречал на пороге квартиры, где посетители скидывали свои шубы и пальто. Невыспавшиеся, помятые собирались в гостиной, где в камине развели огонь и расставили полукругом кресла и диваны. Из министров Временного правительства подъехали премьер Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Годнее, В. Н. Львов, из членов ВКГД — Родзянко, Ефремов, Караулов (некоторые источники добавляют к числу участников Шидловского и Ржевского). Родзянко просил Матвеева подождать с началом встречи до приезда Гучкова и Шульгина. Но их все не было.
Милюков, по его воспоминаниям, войдя в квартиру, столкнулся с Михаилом Александровичем. Тот шутливым тоном заметил:
«— А что, хорошо быть в положении английского короля. Очень легко и удобно. А?
Я ответил:
— Да, Ваше Высочество, очень спокойно править, соблюдая конституцию.
С этим мы оба вошли в комнату заседания» [2393].
Само заседание началось в 9.45. Собравшиеся вскочили с диванов и кресел, появился Михаил Александрович, «сильно озабоченный», как подметил Керенский. «Протянул всем руку, обменялись любезностями. Воцарилась неловкая тишина» [2394]. Родзянко привычно занял председательское место и произнес вступительную речь, отражавшую позицию большинства Временного правительства. «Для нас было совершенно ясно, что великий князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне, — оправдывал позднее свою позицию Родзянко. — Для нас было ясно, что великий князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог» [2395]. Тезис весьма спорный, с учетом хотя бы недавнего общения Шульгина с войсками, не говоря уже о позиции Алексеева и командующих фронтами. Мнение Родзянко поддержал никому не запомнившейся речью премьер князь Львов, вообще игравший в те революционные дни весьма незаметную роль. Родзянко и Львов, по воспоминаниям Керенского, «говорили недолго, смысл их обращения был в том, что, ввиду всем ясной обстановки, в предотвращение острых столкновений в стране и в армии, вопрос о принятии престола нужно отложить до Учредительного собрания. Великий князь слушал Родзянко и Львова довольно спокойно» [2396].