Убийство на Аппиевой дороге (ЛП)

- Держи, Сыщик. И позаботься о том, чтобы это было доставлено в дом Милона. Удачи. Она тебе понадобится. К Милону уже выстроилась целая очередь кредиторов, и многие из них очень влиятельные люди. С другой стороны, твой счёт ему, скорее всего, самый маленький. Так что вполне возможно, он расплатится с тобой первым – просто-напросто чтобы избавиться хотя бы от этого счёта.
- Благодарю, Великий.
Помпей улыбнулся, жестом отпустил меня и прошёл в другой конец комнаты. Мгновение спустя он обернулся, удивлённый, что я всё ещё здесь.
- Что ещё, Сыщик?
- Есть ещё одна проблема. Противоречие – между данной мною клятвой и моими обязательствами перед тобой.
- Слушаю тебя.
- Теперь, когда Милон осуждён, желаешь ли ты по-прежнему узнать, что именно произошло в тот день на Аппиевой дороге?
- Я не уверен, что понимаю тебя, Сыщик.
- Если бы я сказал тебе, что хотя рана, полученная Клодием от людей Милона, была тяжёлой, возможно, смертельной, но убил его кто-то совсем другой, не имеющий отношения ни к Клодию, ни к Милону – кто-то совершенно посторонний…
- То есть, помимо людей Клодия и Милона, там был замешан кто-то ещё? И этот кто-то его и прикончил?
- Я дал клятву не называть имён.
- Вот как. – Помпей подумал. – Тогда, полагаю, тебе следует держать язык за зубами.
- Ты уверен, Великий?
- Уверен. Я не желаю, чтобы из-за меня ты нарушил клятву. Клодий мёртв. Милон повержен и скоро покинет Рим навсегда. С этими двумя покончено. Мне предстоит позаботиться о том, чтобы виновные в сожжении курии понесли заслуженное наказание. Республика должна равно покарать всех, кто виновен в нарушении закона. Иначе порядка у нас никогда не будет. То, что ты узнал, может как-то способствовать восстановлению законности и порядка?
- Не думаю, Великий.
- Тогда держи свои сведения при себе. Мне они ни к чему. С расследованием убийства Клодия покончено. Ты понял меня, Сыщик? – Тон его был почти угрожающим.
- Понял, Великий.
Хотя я никогда прежде не бывал в доме Милона, обстановка показалась мне знакомой. Мозаики на полу, светлая окраска стен, статуэтки и драпировки – словом, всё, что я увидел в передней и что, идя по коридору, мельком замечал в комнатах, напоминало дом Цицерона. Лишённый художественного вкуса, Милон попросту копировал стиль своего друга.
Атмосфера же в доме странным образом напомнила мне особняк Клодия на Палантине, ибо здесь тоже царил беспорядок. Только дом Клодия отделывали и обставляли мебелью; здесь же, наоборот, обстановку разбирали и готовили к выносу. Картины стояли, прислонённые к стенам, статуэтки были уложены в ящики; занавеси, снятые и аккуратно сложенные, лежали на маленьких столиках.
И как в доме Клодия в ту ночь, повсюду царили растерянность и уныние. Изредка покажется раб, спешащий с каким-то поручением, глянет мельком и без единого слова торопливо пройдёт мимо. Я прождал довольно долго и уж думал, что обо мне забыли. Наконец раб, который пошёл доложить обо мне, вернулся и жестом предложил следовать за ним.
Может, я свалял дурака, оставив Давуса ждать меня снаружи? Пожалуй, глупо было отправляться на встречу с Милоном без телохранителя – мало ли что. Сейчас я окажусь с ним лицом к лицу. Странное дело: после всего, что я натерпелся по милости Милона, мне бы следовало его ненавидеть – а я поймал себя на том, что почти жалею его. В той яме я понял, как это ужасно – когда у тебя отняли всё, оставив лишь ежедневное скудное пропитание. Милон, не обладая знатным происхождением, достиг самых вершин, до консульства было рукой подать – как вдруг всё рухнуло, и судьба его стремительно покатилась под откос. Он поставил на кон всё – и проиграл. Вполне возможно, что он лишь получил по заслугам; и всё же мне было его жаль.
Но жалость жалостью, а я выскажу Милону всё, что думаю о том, как он поступил со мной и моим сыном. И компенсацию он мне заплатит.
Комната, куда привёл меня раб, явно служила спальней женщине. Стены были разрисованы павлинами, шагающими с распущенными хвостами по цветущим садам. Низенький столик был сплошь занят баночками для кремов и притираний, шкатулочками, щётками, гребнями и отлично отполированными зеркальцами – всё из самого лучшего дерева и металла и инкрустировано драгоценными камнями. Распахнутый шкаф для одежды в углу переполняли столы и яркие накидки. Большую часть комнаты занимала просторная кровать под пологом из тонкой, почти прозрачной красной ткани. В воздухе стоял сильный запах жасмина и мускуса. Из-за двери в дальнем конце комнаты доносились плеск и смех. Там явно находилась ванная комната. Слышались голоса – мужские и женский. Зачем раб привёл меня сюда? И почему ушёл, не доложив обо мне?
 
Я громко прокашлялся. Плеск и смех разом оборвались. Я снова кашлянул и громко позвал.
- Милон!
За дверью заплескались и засмеялись заливистее прежнего. Затем женский голос произнёс:
- Подожди, я сейчас.
До меня донеслось торопливое перешёптывание, дверь распахнулась - и появилась Фауста Корнелия в свободной, не подпоясанной тунике, почти не скрывавшей очертаний её пышной фигуры. Густые, слегка подкрашенные волосы были уложены в высокую причёску и выглядели совершенно сухими. Что бы она ни делала в той ванной, волос она не намочила.
Однажды мне довелось видеть её отца – незадолго до его смерти. Фауста Корнелия была тогда ещё совсем ребёнком. Теперь, тридцать лет спустя, она всё ещё оставалась достаточно молодой, чтобы разрушительные следы разврата, в своё время в своё время лишившие её отца красоты, пока ещё не сказывались в её лице. Всё же фамильное сходство было несомненным: то же бледное, не знающее загара лицо, та же плотоядная усмешка, тот же упрямый, своевольный блеск в глазах. Фаусту Корнелию никак нельзя было назвать грациозной: когда она двигалась, какая-то часть её тела непременно тряслась или колыхалась, да и ходила она вперевалку; однако недостаток изящества с лихвой возмещался создаваемой ею вокруг себя атмосферой чувственности. Она была, что называется, женщина в самом соку; это сквозило во всём её облике, в каждом движении. Даже с противоположного конца комнаты я ощутил тепло раскрасневшегося, распаренного ванной тела. То обстоятельство, что она была дочерью диктатора Суллы, дважды помогало ей найти мужа из числа наиболее видных римских граждан; её прелести, которые она не считала нужным скрывать, всё ещё продолжали привлекать к ней любовников.
- Значит, ты и есть тот самый Сыщик, - сказала она.
- Да. Я пришёл повидать твоего мужа. У меня к нему дело.
- Моего мужа нет дома.
- В самом деле? – Я глянул на дверь в ванную, откуда время от времени слышались голоса и плеск.
- Думаешь, будь Милон здесь, я стала бы принимать ванну вместе с двумя его телохранителями? – Она смотрела мне прямо в лицо, точно желая увидеть, не смутит ли меня такая откровенность.
- Я понимаю, что последнее время Милон был очень занят, - сказал я, надеясь, что мне удалось сохранить выражение невозмутимости. – Мне не обязательно видеться с ним. Я просто хочу быть уверенным, что он получит это. – И я показал свиток с печатью Помпея.
Она возвела очи горе.
- Ещё один счёт! Хвала богам, у меня есть свой постоянный доход, хоть деньги и записаны на имя брата.
Взяв у меня свиток, она двинулась по коридору. Следуя за ней, я заметил, что при ходьбе у неё и сзади всё колышется. Мы вошли в захламлённую комнату, заставленную ящиками с документами.
- Кабинет моего мужа, - объявила Фауста с явным отвращением. – Отсюда он собирался управлять республикой. Подумать только! Видно, только мой отец и умел держать этот город в кулаке. Второго такого человека уже не будет.
- Не уверен, - сказал я, думая о Помпее и Цезаре.
Но Фауста меня не слушала.
- Вот самые последние счета. – Она указала на ящик, доверху набитый страницами и свитками пергамента. – Смотри, я кладу твой на самый верх. Но не удивляйся, если он окажется на дне или вовсе потеряется.