Тот самый (СИ)

— Да, чисто.
Мой старый друг замер, напряженно вглядываясь вперёд.
Эйфория первых минут, когда я думал, что вновь оказался на войне, в родной стихии, схлынула. На смену ей пришли воспоминания о том, как это сложно, страшно и странно… Какой неожиданной бывает боль, даже когда её ждёшь.
Несколько раз меня чуть не остановила мысль — подождать остальных. Просто расслабиться, дождаться, пока рядом не окажется Алекс со своим арсеналом, Гиллель, с успокаивающей улыбкой, и Котов, со своей силой, нетерпеливостью и беспощадность ко всему, что угрожает его любимому городу.
Про отца Прохора я старался не думать. Его образ всё время двоился перед мысленным взором: щуплая фигура подростка отбрасывала тень высокого, чуть сутулого, но широкоплечего старца, в глухом чёрном балахоне и острой скуфье на длинных сединах…
Всё так же держа Узи перед собой, Хафизулла сделал шаг во тьму. Узкое лицо осунулось, плечи будто придавила тяжесть.
Он почти скрылся из поля зрения — я лишь угадывал в тенях смутное движение, еле слышный шорох гравия и дрожь задетого ногой рельса. Расслабился солдат. Потерял бдительность на мирных харчах — в старые времена я бы не услышал, как он двигается, пока курд не возник бы за левым плечом, приставляя к горлу свой любимый пчак.
Я сделал шаг, другой, и в самом деле раздвигая хлещущую через край ненависть руками, как занавеску, и тут понял: я слышу не Хафиза. Это что-то совсем, совсем другое…
Рельсы дрожали так, словно по ним мчался поезд. Ветер становился всё сильнее, он давил на лицо влажной ладонью, не позволяя сделать вдох. Вместе с ним шла волна шорохов, шумов и запахов.
Пахло, как и раньше — ржавчиной, тряпками и немножко мочой. Но пахло в десятки раз сильнее. Словно я входил в невидимое озеро, постепенно погружаясь в него всё глубже…
И тут я услышал щелчки — тонк-тонк-тонк… — очередь из Узи. Во что он палит? Ага, вижу.
Весь туннель был заполнен тератосами. Они двигались сплошной стеной, очень плотно друг к другу, поднимая и опуская ноги в едином ритме.
Вот почему дрожат рельсы, — не к месту подумал я.
— Не стрелять! — донёсся издалека голос Котова. — Там могут быть живые гражданские…
— Нет тут никого живого, майор, — хотел сказать я. — Для них всё давно уже кончено.
Я это чувствовал. Знал. Возможно потому, что был им сродни.
Толпа надвигалась.
Привычная критичность мышления говорила, что я не могу знать наверняка. Что среди этой толпы — да, действительно, могут оказаться гражданские. И это не давало мне сил поднять пистолет и начать стрелять.
Вот у Хафизуллы никакого раздвоения не было: он видел толпу мертвецов и стрелял по толпе мертвецов… Нет, он тоже не стрелял.
Курд отошел ко мне, встал рядом, и хотя ствол автомата всё ещё направлял на тератосов, не стрелял.
Мелькнула дикая, совершенно нечеловеческая мысль, что лучше всего здесь справился бы огнемёт. Испугавшись, я загнал её в подсознание.
Они выглядели, как обычные люди. В поношенной, слежавшейся одежде, с неопрятными волосами, заросшие колючей щетиной, с дырками в колготках, на сломанных каблуках… они двигались дёргаными движениями, будто за конечности, привязанные невидимыми нитками, дёргает злой ребенок. Они смотрели на нас пустыми запавшими глазами, в которых не было ни проблеска разума.
Но всё равно это были люди. Чьи-то пропавшие без вести близкие. Те, кто ушел утром на работу — и не вернулся. Пошел перед сном прогулять собаку — и не вернулся. Вышел купить хлеба — и не вернулся…
Как легко. Как просто, не задумываясь, Лавей тратит чужие жизни.
Сука, — в ушах раздался голос майора Котова. — Ненавижу…
— Осторожнее, — сказал я и поднял дезерт-игл. — Они здорово кусаются. Не дай к себе подойти…
Вместо ответа Хафизулла прицелился и выстрелил одиночным. От головы ближайшего тератоса отлетел кусок, сверкнула обнаженная кость. Мгновение покачавшись, тот осел на землю, повалился лицом в пол.
 
Это был бородатый мужчина в когда-то хорошем, а теперь измятом и пыльном костюме. В одной руке он до сих пор сжимал оторванную ручку портфеля…
В толпе тератосов произошло шевеление. Строй нарушился. Те, кто были ближе всего к упавшему, останавливались, словно перестав слышать команды, и склонялись над ним.
Я видел, как челюсть молодой женщины в модном коротком плащике раскрылась неимоверно широко, а затем она вцепилась в руку упавшего, оторвав кусок плоти вместе с тканью костюма.
Это послужило сигналом остальным. Над упавшим сомкнулась куча-мала. Чавк, треск рвущейся материи, утробное рычание и задушенный визг…
Хафизулла стрелял уже без остановки.
Пошире расставив ноги, я поднял пистолет. Отдача у него будь здоров, но зато не нужно тратить столько выстрелов. Пятидесятый калибр — то, что нужно в данных обстоятельствах.
И всё равно что-то мешало. Тератосы были уже совсем близко, я мог разглядеть детали — пижонский галстук, дорогую сумочку, яркий, чудом уцелевший мазок помады… Ах нет. Я ошибся. Это вовсе не помада…
Это уже не люди, — уговаривал я себя. — Им уже ничем не помочь.
— Саша? — голос Хафизуллы выражал недоумение. А еще опасение: а тот ли я человек, которого он знал раньше…
Крепко сжав зубы, я вдавил спусковой крючок. Ход у него был тугой, пришлось приложить заметное усилие… Звук выстрела прокатился, как камнепад. Голова тератоса взорвалась. Не давая себе опомниться, я перевёл прицел на следующего, и снова нажал.
Это просто тир, — билось в голове. — Они не настоящие. Не люди. Не живые. Зато позади, за спиной — мои друзья. Алекс, майор, Гиллель и святой отец… Мёртвые не должны добраться до живых.
Хафизулла вставил новую обойму. У меня в запасе всего семь выстрелов, так что я тоже потянулся за дополнительным магазином. Без наушников, в закрытом туннеле, выстрелы отдавались под сводом черепа, как грохот парового молота.
После таких упражнений голова болит дня два-три, а слух нарушается недели на две, — поймав себя на этой мысли, я усмехнулся. Кто сказал, что у меня есть две недели? Или, если уж на то пошло, два дня? Так что не парься, Бойцовый Кот, живым тебе всё равно отсюда не выйти.
И сразу мне стало стыдно: почему я думаю только о себе?..
— У тебя всё ещё есть семья? — спросил я Хафизуллу между выстрелами, ожидая, пока осядет пороховая гарь.
— Конечно есть, — ответил ротный. — Дочка в школу пошла. Первый класс…
— Тогда зачем ты этим занимаешься?
— Чтобы не пришлось заниматься ей, когда вырастет.
Курд одним движением поменял магазин, отбросил пустой на землю.
На самом деле, всё сражение заняло секунд тридцать — сорок. Наши только успели добежать.
Так всегда бывает: во время боя время растягивается, подобно резинке от трусов. В каждое мгновение вдруг начинает помещаться гораздо больше действий, они набиты мелкими событиями, как магазин — пулями, одна к одной, плотно, чтобы не осталось зазора…
Но как только бой заканчивается, резинка — вжжжик — и сжимается обратно. Время начинает течь с обычной скоростью, и ты выныриваешь в него, не понимая, что происходит. А происходит вот что: клетки тела — аксоны, нейроны — еще какое-то время, несколько мгновений, продолжают двигаться в быстром режиме, и ты как бы совершаешь скачок в будущее, туда, где никакого боя уже нет и в помине.
Я моргнул — и увидел Алекса. Под тёмным цилиндром светились лишь его лицо, похожее почему-то на маску черепа, белый воротничок и серьга в ухе.
— А времени вы не теряли, — сказал шеф, доставая сигару. Щелкнув зажигалкой, он долго посасывал её кончик, затем выпустил клуб дыма и улыбнулся. — Перекур, — объявил он остальным.