Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
СТРАНСТВИЯ "ОДИССЕЯ"
Кассар накаркал: кара Господня, в образе внезапного штиля, пала на нас в самый неподходящий момент. Несносная жара, редкая даже для летней Медитеррании, охватила беспомощно дрейфующее судно, словно это горшок с кашей, поставленный в русскую печь. На море нестерпимо было смотреть: гладкая поверхность его блистала тем же ослепительным светом, который лился с голого, забывшего про облака, неба. В полдень реомюровский термометр, лично знаменитым естествоиспытателем изготовленный и присланный мне в подарок, показывал тридцать с лишним градусов в тени. Если б не ветродуйные колеса, вращаемые без передышки, несчастные трюмные сидельцы точно перемерли бы от духоты и зноя. Либо взбунтовались, невзирая на свойственную немцам привычку к воинской дисциплине.
В трюме воняло немецкой казармой, зато на палубе царил русский запах смолы и свежего дерева. Недосушенного, зато дешевого - чисто голландский подход к судостроению. Флейт, купленный в Амстердаме минувшей весною и нареченный "Одиссеем", изначально планировалось употребить для перевозки колонистов, посему из всех моих судов он оказался наиболее приспособлен, чтобы, вдобавок к четырем дюжинам душ команды, вместить в себя до полубатальона солдат. Правда, в крайней тесноте: обычно лишь негров грузят так плотно. Однако путь с Лампедузы в Архипелаг впятеро короче, нежели из Африки в Вест-Индию, ветер при начале плавания был попутный, и я надеялся избегнуть опасных поветрий.
Вначале все так и шло, по плану. Сведения о намерении клефтов полностью перекрыть каботажный путь вдоль берегов Анатолии, подброшенные капудан-паше Сулейману через греков-двоедушников, побудили его сосредоточить галерную флотилию в проливе между анатолийским берегом и островом Хиос. Затем известие о прибытии графа Читтано на Самос, для совета с главарями разбойников, дало магометанам надежду захватить сего опаснейшего врага, и их морские силы двинулись к югу. У острова Фурни приготовлена была засада, чтобы этих охотников превратить в дичь, только вот... Все клонилось к тому, что принимать сражение я буду вынужден прямо в открытом море.
К счастью, турецкие фрегаты, тоже в Архипелаге присутствующие, утратили ход подобно "Одиссею". Встреча с ними была бы весьма неприятна. Флейт по своей конструкции изначально не предназначен для боя, и не способен нести значительную артиллерию. Конечно, дюжину пушек я втиснул, большею частью на шканцы и фордек, - но калибр оных оставлял желать много лучшего. Главные приготовления делались для стрелков: прочный фальшборт, окованный железным листом; такие же пуленепробиваемые ограждения на марсах и надстройках, с амбразурами для обстрела шкафута; многозарядные пакловские фальконеты во всех удобных для ведения огня точках. Всякий, кто рискнул бы на абордаж, неминуемо должен был понести страшные потери. А там - контратака скрытых до поры резервов с нижней палубы, ради чего специально прорезали широченные люки и приготовили удобные трапы. В короткое время пребывания на Лампедузе, немцев усиленно натаскивали именно на ближний бой.
Уж скорей бы... Чтобы освежить измученных жарою солдат, я велел малыми партиями выводить оных из трюма и прямо на палубе обливать забортной водою. И себя тоже - с единственною привилегией, что имперского графа обливали не морской, а пресной. Но теплая, как парное молоко, влага мало помогала. Наконец, к вечеру юнга-наблюдатель крикнул с мачты, что, вроде бы, видит неприятеля. Впрочем, уверенности не было: быстро сгустившиеся сумерки скрыли горизонт непроницаемою завесой. Тревога об опасностях, кои принесет рассвет, отчасти возмещалась радостью, что жестокое солнце наконец-то скрылось. Повеял легкий бриз: не скажу прохладный, но хоть не как из раскаленного кузнечного горна. "Одиссей" лениво двинулся к югу. Где-то там, в лабиринте скалистых островов, прятались тартаны и фелюки Кассара. Семь потов с меня сошло, пока сумел убедить француза, что его место не на корабле-приманке, а во главе клефтов, ибо никого иного они слушать не станут. Воистину, мастерство не пропьешь: когда дошло до дела, этот сутулый плешивый кляузник обернулся крутым и разумно-жестоким командиром, за короткое время заставив самых отъявленных разбойников глядеть на себя с уважением и страхом. Вроде пожилой человек, старше меня, - а боевой азарт в нем такой, что греки прозвали его "туркофагос", сиречь "пожиратель турок". При этом личной вражды к османам у старого приватира вовсе не было. Просто нрав такой хищный. Лев тоже не держит зла на антилопу. Он вонзает ей клыки в горло не потому, что ненавидит - напротив, потому, что любит. Любит мясо, любит живую кровь. Вкусно потому что. Ну, а Кассар любит деньги. И знает, как их добыть каперским промыслом. В считанные месяцы он выстроил целую систему. Судно еще только грузят, а клефтам уже известно, куда и с каким товаром оно пойдет; уже решено, который из капитанов его будет брать - или не будет, если купец заранее готов платить. Кто возьмет неположенную добычу или не поделится, с кем надо, положенной - отправится на дно морское. Минувшей весною немало народу совершило сие путешествие, и не всем грекам новый обычай понравился. Зато прибыль тех, кто соблюдал правила, возросла многократно. Свои миллионы, зажатые французской казною, мой компаньон еще не доправил на турецких союзниках Парижа - но был к тому на верном пути.
- Ваше Сиятельство, какие будут распоряжения на завтра? - Никита Истомин, капитан флейта, прервал ход моих мыслей.
- Пока ничего. Полагаю, бой будет завтра, но вряд ли с самого утра. Если ветер не стихнет, где мы окажемся к рассвету?
- Где-то между Икарией и Самосом. До расчетного пункта не дотянем, но с горы Коракас нас непременно увидят и отсигналят командору.
- Хорошо. Постарайся отдохнуть ночью. Завтра ты нужен мне бодрым.
- Не извольте беспокоиться. Я не подведу.
- Да верю, верю.
Понятно было, что парень волнуется. В серьезной баталии он до сих пор не бывал - хотя с юных лет к тому готовился. Никита из числа морских офицеров, кои с разрешения Петра Великого пришли в железоторговую компанию для навигационной практики. В военном флоте свежепроизведенный лейтенант имеет надежду стать капитаном лет через двадцать беспорочной службы, и то при наличии протекции либо счастливых обстоятельств; а тут корабль получали через полгода-год, при наличии знаний и способностей. По Адмиралтейству переведенцы числились в отпуску. Когда граф Читтанов объявлен был государственным преступником, держать этих людей на службе компании стало невместно, и они все вернулись в Россию. Да и нужды в них особой в тот момент не было, ибо торговую флотилию мне, по решению лондонского судьи, предписано было разделить с Демидовыми. Прищлось половину кораблей отдать, вместе с моряками.
Только Истомин задержался на несколько месяцев в Данциге, приболев по пути. После выздоровления, уже отправил багаж на русский пакетбот, и сам чуть на него не сел - но в команде оного нашелся приятель по Навигацкой школе. Он-то и рассказал по секрету, что всем ранее прибывшим выслугу на компанейских судах, в противность указу, не зачли, а самое худшее - Никиту вписали уже в изменники и дезертиры, отчего старого отца его хватил удар. Старик умер и похоронен, матери давно уж на свете не было, жена года за два до этого умерла родами... Ни единой родной души в отечестве не осталось, крепостных - и то отняли! Маленькое имение в Калужском уезде отошло в казну. Молодой капитан, презрев обычную сдержанность, с горя напился и в компании моряков с пакетбота высказался так про императрицу, что, протрезвев, сам испугался. Возвращаться домой стало нельзя. Ежели донесут (а донесут непременно), Сибирью не отделаешься: самое меньшее, язык урежут и ноздри вырвут. Оставив багаж в трофей однокашнику, Истомин добрался до Вилбуровки, а потом два года ходил подшкипером у Альфонсо Морелли, в ожидании собственного судна.