Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
- А что же прошлый наш указ не исполнен?
- Полагаю, по нераспорядительности и упрямству некоторых господ.
- Мне говорили, что напротив, дело в твоей несговорчивости.
- Помилуйте, государыня: когда уговаривают включить в хартию пункты, безусловно губительные для успеха всего предприятия, могу ли я быть сговорчив?! Ладно, некий царедворец хотя бы пирогами в младые лета на базаре торговал; эти ж коммерческой практики еще менее имеют, а пытаются старого венецианца в сем искусстве наставлять.
- С венецианами как раз надо ухо востро держать, иначе не в барышах, а в проторях останешься. Прожект сей мало сходится с государственной пользой. Апробуючи хартию на всей твоей воле, я казну немалых доходов лишу.
- Доходы еще получить надо. Впрочем, есть способ сдвинуть баланс в пользу Вашего Императорского Величества.
Бывают случаи, когда разбогатеть мешает жадность. До Анны с трудом доходило, что казенная доля должна быть умеренной - иначе вкладчики не захотят рисковать деньгами, да и служители компанейские будут без живости работать. Не мужики на боярщине, интерес требуется. Однако я был бы полным кретином, если бы пошел во дворец, не имея запасной позиции для благополучного отступления. Поразмыслив и порассчитав заранее, нашел, как удовлетворить государыню.
Торговать с Китаем без приватных финансов можно было лишь 'по-сибирски'. На мягкую рухлядь. Так вот, при внимательном рассмотрении сей вариант оказался не столь безнадежен, как на первый взгляд. Во-первых, строгость запрета на меховые одежды убывала (как всегда в подобных случаях) с увеличением расстояния от столицы. В Пекине, где стоял наш сибирский караван, указ богдыхана исполнялся с жестокостию, а в Кантоне в то же самое время высокопоставленные мандарины без стеснения носили платье с меховой оторочкой - и это несмотря на жаркую погоду. Во-вторых, дурацкие указы, даже не будучи отменены, с течением времени действуют все слабее и, наконец, забываются. Нам ли, русским, этого не знать?! В-третьих, ценность мехов относительна. В России и Европе соболь - король. Китайцы же предпочитают бобров и лисиц: особенно ленских, именуемых 'крестовками', а также черных. Получить прибыль очень просто: надо возить товар, на который есть запрос.
В-четвертых... Беринг привез много любопытнейших сведений о Камчатке и Сибири - но что мне пронзило сердце, так это хлебные цены. Пуд муки (в Москве - примерно двугривенный) на полдороге, в Красноярске, стоит от двух с половиной до четырех копеек, а в Камчатке - ТРИ РУБЛЯ!
Представьте: пятипудовый мешок ценою равен крепостному человеку. Не самому лучшему, но вполне способному к работе!
Система торговли начала складываться.
Первый пассаж - из России в Камчатку с провиантом. Еще бы лучше где-нибудь на полпути сыскать простодушных дикарей, знающих земледелие. Тогда из России железо. Впрочем, сие звено никогда не поздно добавить.
Второй пассаж - из Камчатки в Кантон с мехами. Казенными, большей частью - раз Анне так угодно.
Третий - из Кантона домой! С чаем, фарфором, шелком и прочая, и прочая...
Что самое замечательное, любая попытка иностранцев помешать корабельному ходу будет выглядеть вопиющим, немыслимым, диким беззаконием, попирающим общепринятое морское право. Ну, ходят корабли из одного русского порта в другой. Почему вокруг Африки? Страна такая... Пройти двадцать тысяч миль, не приставая к берегу? Thank you, no! Попробуйте сами, джентльмены...
А в довершение прелестей компанию назвать - Камчатской!
Перенос центра тяжести на казенный товар потребовал и других перемен. Изначальная моя идея выстроить акционерное общество на английский или голландский лад шла поперек русских нравов. Сенаторы ее отвергали даже не разумом, а чутьем - как псы, почуявшие волчий дух, обнажают клыки и топорщат шерсть на загривках.
Там, где правят деньги, люди обезличены и уравнены. Они - лишь приложения к кошелькам. Собрание, в коем равный голос имеют генерал, какой-нибудь купчишка и, не дай Бог, мужик, разбогатевший неведомо чем (может, и разбоем) еще можно вообразить в Европе - но в Москве?! Сие непотребство вызывало бессознательное отторжение.
То ли дело теперь: государыня-матушка и ближние люди. Без чужих! Вокруг сей затравки все остальное компанейское устройство кристаллизовалось довольно легко. Весьма своеобычное, однако... Почему бы и нет? Крокодил не похож на льва, но тоже не голодает.
Недовольство многих, желавших вложиться в азиатскую торговлю и теперь обманутых в ожиданиях, мнилось возможным перенацелить с моей персоны на иную мишень. Разве я не боролся за их интерес до последней возможности? Сдался, лишь когда с высоты трона дали понять: либо компания будет для избранных, либо ее не будет вовсе. Никого не стану ругать. Ни на кого - жаловаться. Буду рассказывать, как Ея Императорское Величество в неизъяснимой мудрости своей просветила меня касательно государственной пользы. Умные поймут, а дураков нам не надобно.
После высочайшей апробации исправленного прожекта противники мои сникли. Один только Ягужинский, генерал-прокурор и глава недавно возобновленного (непонятно, за каким лешим) Сибирского приказа, побрыкался еще маленько - да крыть было нечем. Последний сухопутный караван принес одни убытки. Началась суета среди сановников, чтобы влезть в интересаны: первый, разумеется, записался обер-камергер Бирон. Еще недавно у него денег не было (на цесарскую взятку он купил мызу Вартенберг в Силезии), а тут вдруг - откуда ни возьмись... Без Липмана не обошлось, это точно. Бог с ним. Пускай еврейский капитал послужит благу России. Моим вкладом, помимо денег, стал корабль: один из двух, кои достраивались у Баженина. В Тулоне пятидесятивосьмипушечный 'Диамант' еще не успели спустить на воду - а его собратья, сделанные по тайно срисованным чертежам, уже покачивались на волнах. Корпус такой же, только вместо дуба - лиственница с сосною, да нижней батарейной палубы нет. За ее счет увеличили трюм и прибавили калибр пушек наверху. Суда эти именовали иногда торговыми фрегатами.
Государыня довольна была моей уступчивостью. Бирон предвкушал прибыль от совместной коммерции. Остерман оценил маневры, призванные снизить враждебность морских держав к новой компании. Ветер явно дул в мои паруса. Знаком высочайшего расположения стало назначение в Сенат, о чем я давно мечтал. Не ради тщеславия - ради дела. Вакансии открывались: за год правления Анны четверо сенаторов волею божией помре, пятого умчали на Соловки под караулом. Достоинство сего присутственного места - в единособранной силе правления. Там сводятся вместе дела армейские и флотские, чего нигде больше нет. У себя в коллегии мы лишь впустую щелкали зубами на чужие ассигнования, и даже великолепный (прочь ложную скромность!) промемориум о нерациональных расходах морского ведомства единственным формальным последствием имел выговор за вторжение в чужие дела. Неофициально - конечно, иначе.
После воцарения Анны Сенат стоял так высоко, как сроду не бывало. Петр Великий был умудрен в делах правления и всюду совал свой нос; при его преемниках Тайный Совет перетянул власть на себя; устранив оный, не слишком опытная государыня нуждалась в государственном уме сенаторов и частенько действовала, как боярыня в карете: скажет слугам, куда везти, и сидит смирно. Сама за поводья не дергает. Если б еще холопы не пихались задницами на облучке...
Впрочем, в военном департаменте Правительствующего Сената пихаться особо было не с кем. После прошлогодних утрат остались в нем два старика-фельдмаршала, оба не слишком деятельные. Долгоруков ворчал и дулся за опалу родственников. Часто сказывался больным и неделями не ходил в присутствие. Князь Иван Юрьич Трубецкой тоже не принимал службу близко к сердцу. Главные заслуги его восходили к низложению царевны Софьи. При первой осаде Нарвы попавши в плен в чине генерал-майора, он восемнадцать лет провел в Стокгольме. Выписал туда жену, был принят ко двору Карла Двенадцатого и вернулся в Россию почти чужеземцем. Все интересное пропустил, чины получал на праздники и коронации. Сильно заикался; был горд, но добросердечен. Оказывая сим ходячим руинам надлежащее почтение, возможно было многое взять на себя.