Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 4. (СИ)
- Ах да, конечно. Кто без абшида отошел, по-прежнему подлежит воинским артикулам. Как-то не подумал, что к генералам это правило тоже приложимо. Хотя... Мне ведь ни дня не довелось участвовать в сей войне - так что казус, по меньшей мере, спорный.
- Увы, все козыри на руках у русского посла. Любая отсрочка заключения вечного мира крайне беспокоит Его Султанское Величество.
- Что же мне делать?
- Вас в России, полагаю, ждет казнь?
- Ничего хорошего не ждет, определенно. В лучшем случае, крепость или ссылка.
- Не расстраивайтесь: я имею за плечами уже два смертных приговора. Как видите, жив, здоров и весел.
- Отнюдь не осуждаю Ваш путь избавления, но...
- Одна короткая фраза, содержащая очевидную истину - и никто, даже сам султан, не сможет выдать сказавшего ее на расправу! В конце концов, это же пустая формальность. Иисус, Магомет - какая разница?! Свободный человек признаёт их мудрость и величие духа, но не влачится слепо ни за одним из них. Он сам себе и пророк, и мессия. Вот Вы, Александр - Вы в жизни много следовали заветам Христа?
- Только одному, зато неуклонно. 'Кто не имеет оружия, продай одежду свою и купи меч!'
- Что, Он и такое сказал?
- На Тайной Вечере, ближе к концу. Евангелие от Луки, если не ошибаюсь.
- Молодец, назаретянин! Я всегда подозревал, что Он не такая слюнявая размазня, как рисуют священники! За слабаком бы люди не пошли. Вам тоже надо бороться за свою свободу! Решайтесь!
- А если нет? Вы лишите меня своей протекции и отдадите Румянцеву?
- Увы, дорогой друг: вердикт выносить буду не я. Наша с вами старая дружба - недостаточная защита против политической конъюнктуры. Религиозные правила еще способны сию последнюю перевесить, а что-либо иное - навряд ли...
Возможно, стоило бы изобразить некое движение навстречу, проявить больше склонности к обращению, чтобы затянуть и усложнить игру. Да только лень было кривляться. И еще - меня покусывало сомнение. Сомнение в искренности любезного друга Клода: не придумана ли вся история с выдачей от начала до конца. Допустим, понадобилось Бонневалю нажать на слишком упрямого пленника... Наверняка он и сам находился под изрядным давлением. Нетерпеливые турки заждались, когда же, наконец, знаменитого Шайтан-пашу подадут им готовенького, как фаршированного цыпленка на золотом блюде.
Однако, нет: зря заподозрил старого хитреца в обмане. Дня через два или три после сего разговора явился чорбаши янычарский с небольшим отрядом, и слуги хумбараджи-баши (очевидно, имевшие на то приказ своего господина, ибо все совершалось без малейших споров) сказали мне, чтобы собирался. Мавлюд, настроенный из них всех наиболее дружелюбно, шепнул, что получить свободу и сейчас еще не поздно. Я сделал вид, что задумался:
- А принеси-ка сюда, братец, какой-нибудь халат, чалму и зеркало.
Левантинец с готовностью бросился исполнять. Притащил ворох всего, на выбор. Помог облачиться. Поднял предо мною чуть помутневшее от времени венецианское стекло в облезлой, когда-то позолоченной, раме. Оттуда глядел тощий пожилой турок с козлиного фасона бородою, почти совсем выбеленной возрастом.
- Тьфу, ну и мерзость!
С чувством плюнул в отражение, повернулся и вышел к янычарам, прихватив хозяйский балахон в виде трофея. Не голым же ходить: время зимнее, а старый мой камзол совсем истрепался. Чалму, правда, размотал, употребив оную вместо пояса.
- Хизла! Скорее!
Чорбаши не привык, что узники заставляют себя ждать. Распахнулась дверца закрытой кибитки, с решеткою на крохотном оконце, чувствительный тычок в спину бросил меня на двух злобно зыркающих усатых стражей. Возница что-то крикнул, кони рванули - и понеслись навстречу новым, неведомым бедам.
ЖЕСТОКИЙ ТЕАТР
Погостить в Семибашенном замке опять не довелось: вместо этого меня привезли в какую-то янычарскую казарму. Там и держали, довольствуя из общего котла. Слава Богу, я не гурман, и к простой солдатской пище предубеждения не имею. Впрочем, знакомство с янычарским бытом длилось недолго: всего лишь один день и две ночи. Потом со двора послышались звуки, от коих у турок рожи перекосило гримасами бессильной злобы и зубы оскалились, как у волков при звуке охотничьего рога - ибо там говорили по-русски. Хотя обладатель самого громкого голоса вряд ли мог считаться моим соплеменником безоговорочно: речь его портил акцент, намозоливший мне уши еще в Петербурге.
Минут через двадцать напряженного ожидания, дали команду выходить. После полумрака тесного чуланчика при казарме, солнечный свет ослепил.
- Почему не закован?! Совсем обленились, растяпы!
Тот самый громогласный гость бесцеремонно обругал янычар за упущение по службе. Грек-толмач всемерно постарался смягчить, но хамский тон был понятен и без перевода. Знакомый чорбаши, который забирал меня от Бонневаля, с трудом удержал руку, своевольно потянувшуюся к ятагану, и ответил, что слабый старик не представляет опасности для целого полка умелых воинов. Если же русские аскеры настолько малодушны, что четверо вооруженных боятся одного безоружного - пожалуйста, он готов отдать распоряжение кузнецу. Но только придется ждать до вечера, потому как сей почтенный ремесленник уехал закупать железо для кузницы.
За время обмена колкостями, я успел проморгаться и увидеть, кто же явился по мою душу. Считая толмача, пятеро. Самый заметный - рослый детина лет тридцати, в неформенном кафтане, но с офицерским шарфом, повязанным, как принято в гвардии. Он-то и наскакивает на безответных турок. Курляндец, судя по акценту. Вероятно, Бирон навязал посольству нескольких своих земляков, дабы ни один шаг Румянцева не оставался без присмотра. Интересно: а Ушаков достаточно влиятелен, чтобы сделать то же самое? Если да, то среднего роста неприметный человечек с пустыми, ничего не выражающими глазами, вполне подходит на роль его эмиссара. Вот он заговорил...
- Руки связать довольно будет. Можно и ноги, но не обязательно. И так не убежит.
Кто же из них старший? Шумный немец или невзрачный тихушник? В разговор пустоглазый вступил сам, без спросу - однако слова его больше похожи на мнение, поданное в пределах своей компетенции, нежели на распоряжение начальника. Похоже, все-таки немец главнее. А еще двое? Явно занимают подчиненное положение. И чувствуют себя неуютно в окружении не скрывающих враждебности турок.
Немедля вязать меня не стали: давши убедиться, что пленник налицо и он именно тот, который нужен, оттоманские чиновники еще долго мурыжили недавних врагов. Курляндец, вместе с толмачом и бросавшим злобные взгляды чорбаши, скрылись куда-то за пределы видимости. Вероятно, улаживать формальную сторону. Расписаться в получении, так сказать. Значит, сам Румянцев не удостоил... Жаль. Как-то мне сия процедура по-иному виделась. Конечно, я не наследник престола, чтобы посол собственной персоной приезжал уговаривать - как некогда царевича Алексея - но все же мог бы уважить старого товарища... Или нет? Может, его самого обложили, как волка, и только ждут малейшей оплошности, чтобы вновь ввергнуть в опалу?! У Анны с этим просто. Ну, если ты, конечно, не Бирон.
На брегах Босфора зима не как в России, но тоже бывает прохладно. Порывистый, злой ветерок с моря успел выдуть из складок бонневалевского халата последние остатки тепла к тому времени, когда начальствующий офицер вернулся. Пришел злой, как пес на цепи: похоже, турецкий коллега в какой-то мелочи взял над ним реванш.
- Чего встали?! Забираем этого, быстро! Веревка где? Я, что ли, должен искать?! Руки давай!
Это уже мне. Не привыкши к такому обхождению, никак не отозвался на грубый окрик, и тут же получил удар кулаком - сильный, со всей дури. Опрокинулся навзничь, больно ударившись затылком о твердую землю. Пока приходил в чувство - подняли, обшарили, скрутили и засунули в подкатившую откуда-то карету, под неодобрительным взором целой толпы янычар, подпирающей стены четвероугольного закрытого дворика. Думаю, после сей мизансцены им будет совершенно невнятна разница между свиньею и офицером неверных. По бироновой протекции, напустили в гвардию всякой сволочи, которую ежели брать - так разве в профосы, и то в гарнизонный полк! Уверен, что пороху этот гаденыш не нюхал, а чины получал где-нибудь в дворцовой караулке: у настоящего воина рука бы не поднялась на боевого генерала.