Бабочка и Орфей (СИ)

Хотя никаких грешков за мной не числится, мне всё равно становится стыдно.
— Не надо, — глупо прошу я Дрейка. — Ни единого повода нет и не будет, хоть Ахероном, хоть Стиксом могу поклясться.
— Я знаю, — Дрейк протягивает мне последнюю вымытую тарелку. — Не парься, тут дело в инстинктах, а ими сложно управлять.
С последним я согласен, однако у моей совести мнение иное, и менять его она не торопится.
— Бабочка, скажи, ты сам когда-нибудь кого-нибудь ревновал? — любопытствует Дрейк.
— Нет.
Судя по изумлению на лице Дрейка, я в который раз продемонстрировал свою нестандартность.
— Вообще нет? Даже меня?
Тут он понимает, что именно сказал, только обратно слова не вернуть.
— Особенно тебя, — Надеюсь, у меня получится правильно объяснить. — В моём представлении, ревность — суть чувство собственности, а ты не можешь принадлежать кому-то, кроме самого себя. Да, может быть больно, может быть страшно тебя потерять, но это тема для разговора, а не причина пытаться силой в чём-то тебя ограничить. Если я… если ты мне важен, то твоя свобода мне тоже важна.
— А если становится слишком больно, и разговоры не помогают?
— Ну, уходить или оставаться — всегда мой выбор.
— Ты удивительный, — после недлинной паузы говорит Дрейк.
— Уникальный, — поправляю я характеристику, стараясь не обращать внимания на прилившую к щекам кровь. Интересно, я когда-нибудь перестану краснеть, как школьница, под таким его взглядом?
— Одно другому не противоречит. Чаю?
— Да, давай, — я страшно благодарен за этот переход к вещам обыденным. Всё-таки разговоры о чувствах — не мой конёк. — Травяной?
— Если мы его ещё не весь выпили.
— Вроде бы оставалось что-то, — Достаю из углового шкафа круглую жестянку из-под печенья и открываю крышку: — Ну, на пару раз хватит, потом придётся переходить на магазинный. Ты какой больше любишь?
— К чаям я менее придирчив, чем к вискарю. Пью любой, кроме этого, как его, — Дрейк прищёлкивает пальцами, — пуэра.
— Я тоже пуэр не особенно понимаю, но, может, его просто заваривать надо каким-то специальным способом, — я доливаю в чайник воду и ставлю на огонь.
— Может, и надо, — не спорит Дрейк. — Слушай, я со своими психами совсем забыл спросить: как твои боевые синяки?
— Нормально. Радуют меня оттенками фиолетового.
— Пятьдесят оттенков фиолетового, — шутит Дрейк и, видя моё непонимание, спрашивает: — Ты что, эту книжку не читал?
— Какую?
— Значит, не читал. Ну, и не надо, фильм по ней откровенно идиотским получился.
***
Я не фанат сверхурочной работы — тем более из дома, — однако из-за потраченного на всякую ересь дня решил немного поступиться с принципами. Тим великодушно предоставил мне свой ноут, и я добрую половину вечера провёл за кодом — благо, облегчённая версия проекта всегда валялась у меня на флешке. Ну, а после того, как с рабочими надобностями наконец-то было покончено, я для разгрузки мозгов попросил Тима что-нибудь почитать вслух — не столько ради текста, сколько ради удовольствия любоваться им, удобно устроив голову у него на коленях.
— «Таинственный остров»? — предложил Тимыч. — Потому что системы индийской философии, по-моему, тебе не особенно зашли.
— Судишь по тому, как быстро меня вырубило? — хохотнул я, устраиваясь на диване. — Ладно, попробуем сегодня чтиво подинамичнее, хотя гарантий всё равно не дам: с этими сраными совещаниями устал, как собака.
— Тогда укрывайся сразу, — Тим ласково провёл ладонью по моим волосам и взял книжку с журнального столика.
— Ты не обидишься? — на всякий пожарный уточнил я.
— Конечно, нет. Отдыхай.
«— Поднимаемся?
— Какое там! Книзу идём!
— Хуже, мистер Сайрес! Падаем!
— Боже мой! Балласт за борт!
— Последний мешок сбросили!
— Как теперь? Поднимаемся?
— Нет!»
Голос Тима изменился: стал более глубоким и выразительным. Я слушал знакомые с детства строки и вспоминал, как прочитал их впервые. Была зима, я болел особо противной разновидностью ОРВИ и безвылазно сидел дома. От скуки полез в шкаф с книгами, наобум выбрал одну и с первого же абзаца нырнул в перипетии сюжета, забыв обо всём на свете. Меня и сейчас уносило вслед за разворачивавшимися приключениями американцев на необитаемом острове, и очень скоро я уже спал крепким сном. Однако приснился мне — и, как оказалось, на мне одному — отнюдь не остров Линкольна.
Думаю, идея места была моей — с антуражем романтического вечера я знаком не понаслышке. В большой комнате с высокими французскими окнами повсюду горели свечи, а монументальная кровать, которую так и хотелось окрестить «траходромом», манила белизной простыней. У её изголовья располагался столик с обязательными фруктами в вазе, бокалами и бутылкой шампанского в серебряном ведёрке, в воздухе был разлит нежный цветочный аромат, из потайных динамиков лилась патока ненавязчивой расслабляющей музыки.
— Да-а, — в один голос сказали мы с Бабочкой. Переглянулись, одинаковым жестом повели плечами: сон и сон, пусть продолжается.
— Шампанское будешь? — по-хозяйски спросил я.
— А это обязательно? — Бабочка морщил нос в точности, как Тим.
— Нет, но почему бы не попробовать, если мы спим? — Я подошёл к столику и вынул бутылку из ведёрка: — «Вдова Клико», не хухры-мухры.
— Боюсь, не смогу оценить, — извиняющимся тоном сказал Бабочка. — Для меня весь алкоголь на один вкус, только запахи разные.
— Да ладно, я же не настаиваю, — я вернул шампанское на место и отломил веточку от лежавшей в вазе виноградной кисти. С интересом посмотрел в окно — однако моё подсознание не поскупилось на декорации.
— Это Париж? — по сияющему силуэту Эйфелевой башни угадал подошедший Бабочка.
— Похоже на то, — я протянул ему виноград.
— Ты бывал здесь наяву? — Бабочка отщипнул пару рубиновых ягод.
— Пока нет, но всё ещё впереди. Захотим — будут нам и Париж, и Рим, и Токио.
Бабочка улыбнулся моим наполеоновским планам и заметил: — Вкусный виноград. Ты пробовал?
— Ага, мне тоже понравился. Здесь вообще всё должно быть на высшем уровне: от еды до кровати.
При таком неверном свете трудно было сказать, покраснел ли Бабочка, однако глаза он отвёл очень характерным образом.
— Эй, ты чего? — попробовал я поймать его взгляд. — Брось, это же наш сон: можем просто всю ночь валяться и трескать фрукты.
— Точно можем?
— Точно, — я положил ощипанную виноградную веточку на стол и потянул Бабочку в сторону постели: — Давай, падаем с размаха, как в кино.
Мы вдвоём упали на снежно-белые, пахнущие свежестью простыни, матрас под нами мягко спружинил — моё подсознание определённо знало толк в роскошной жизни.
— Классно же? — довольно спросил я.
— Классно, — подтвердил Бабочка. — Повторим?
У меня бывали свидания, которые точно также начинались с баловства, а заканчивались практическим изучением особенно заковыристых мест Камасутры. Однако сейчас всё было немного иначе: я не стремился непременно перейти от пункта «а» к пункту «б». Не из-за пола партнёра — во сне это обстоятельство не имело значения, — а просто потому, что для счастья мне хватало и одного невинного дурачества. Но если бы Бабочка захотел, то мы бы, пожалуй, играючи дошли до самого конца.
— Вкусно пахнешь.
Я полулежал на подушках, а Бабочка — спиной на мне. Идеальное положение для всяких шалостей.
— Так и должно быть. Ты же знаешь, как работает эта биохимическая кухня?
— Знаю. А ты знаешь, что на мочках ушей, например, много нервных окончаний? — бархатно мурлыкнул я возле самого его уха и с удовольствием отметил, как у Бабочки на миг сбилось дыхание.
— Только в теории, — севшим голосом признался он.
— Думаю, пришла пора проверить её практикой, — я подтвердил слова лёгким укусом.
— Д-да, — Бабочка бессознательно повернул голову так, чтобы мне было удобнее добраться до его шеи. — Ты прав, пора.