Бабочка и Орфей (СИ)

В комнате отдыха мне находится компания в лице священнодействующего у кофе-машины Дрейка. Удачно получилось: присутствие знакомого человека убережёт мою голову от холодной трясины безрадостных размышлений.
— Дай-ка я за тобой поухаживаю, Тимыч, — предлагает коллега, закончив со своим убойным «ристретто». — А то на тебе с самого утра лица нет.
Без спора отдаю ему кружку и ухожу к подоконнику, на своё любимое место. Отсюда можно на выбор наслаждаться грязно-зимним урбанистическим пейзажем с высоты шестнадцатого этажа или наблюдать за Дрейком: как он наливает четверть кружки молока, подогревает его в микроволновке, выставляет на табло кофейного аппарата среднюю крепость и максимальный объём. В точности как готовлю я сам, и наблюдательность коллеги к таким мелочам неожиданна, но приятна.
От кофе мысли плавно перетекают к баристе. Если бы кто-то взялся придумывать про Дрейка историю, то получилась бы захватывающая легенда из времён расцвета Римской империи, полная приключений и романтических связей. Матушка его, несомненно, происходила бы из рода патрициев-энеадов, но по легкомыслию согрешила с северным варваром. Ребёнок унаследовал все фамильные черты по материнской линии, вплоть до горбинки на носу, однако от отца ему достался вызывающе-синий цвет глаз — и адюльтер был раскрыт. В лучших традициях приключенческого жанра, бастарда отправили подальше от столицы под опеку к суровому наставнику, который воспитал из незаконнорожденного мальчишки славного воина, способного мечом завоевать себе всё, чего оказался лишён по законам наследования. Естественно, такого героя любили женщины, а более всех богиня удачи Тихе, однако выбрал ли он из них единственную, остепенился ли и какой нашёл себе конец — зависит исключительно от воображения рассказчика. Я, например, никогда не поверю ни в проснувшуюся в Дрейке моногамию, ни в то, что человек с таким складом характера может мирно скончаться в своей постели, окружённый детьми и внуками. Скорее уж он погибнет в неравном бою и единодушным решением языческих богов будет вознесён на небо. Куда-то между созвездиями Геркулеса и Северной Короны.
— О чём задумался? Вот, держи свой кофе с печеньками.
— Спасибо, — я сосредотачиваюсь на моменте передачи кружки из рук в руки. Координация движений у меня сейчас хромает на обе ноги, поэтому опрокинуть на себя горячее сложности не составит. — Задумался, как всегда, о всякой ерунде.
Дрейк вопросительно приподнимает брови, ожидая продолжения. По какой-то своей причине обычно он находит мои выдумки интересными.
— Примерял на тебя образ античного героя, — сознаюсь я.
— Неординарно, — хмыкает коллега. — В духе «Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, многих людей города посетил и обычаи видел»?
— Да, что-то в этом роде, только не так складно: до переводчиков старика Гомера мне как до звезды небесной. Кстати, знать «Одиссею» на память тоже не самое обычное дело.
— Ай, брось, нашёл знание — одна жалкая строфа! Просто однажды понадобилось блеснуть интеллектом перед одной, м-м, любительницей всего античного, вот и нахватался по верхам всякого разного.
— Ну, по моему дилетантскому мнению, нахвататься разного от муз всяко лучше, чем от Венеры, — средней паршивости острота, однако Дрейк усмехается так, будто шутка вышла вполне достойной.
— Полностью согласен, — и без перехода спрашивает: — Что у тебя случилось? С девушкой поссорился?
Я знаю: если лаконично отвечу «нет», то других вопросов не последует. Пускай на первый взгляд Дрейк производит впечатление непробиваемого эгоиста — чужие настроения он умеет чувствовать очень тонко. Когда даёт себе труд, конечно.
— Тётушка умерла. Вчера были похороны.
Вот так. Я это сказал, а значит принял.
— Мои соболезнования, — шутливым интонациям больше нет места. — Получается, ты теперь совсем один?
— Да, — и это невозможно больно. Никогда не думал, что умею испытывать настолько сильную душевную боль.
Дрейк молчит, но за его молчанием я слышу подлинное сопереживание. Как будто наша дружба — не игра, полгода назад придуманная Андреем Вертинским. Как будто он не увлечён ею с жаром подростка; как будто я, глупец, не подыгрываю изо всех сил; как будто интерес однажды не сменят скука и разочарование.
— Слушай, Тимыч… Может, злоупотребим после работы?
— Ты разве не за рулём? И потом, как-то нездорово начинать злоупотребления с понедельника.
— Мы исключительно по сорок капель, а машина нормально переночует на стоянке.
Нельзя отказывать, когда тебе искренне хотят помочь.
— Ладно, на сорок капель согласен.
Я не люблю алкоголь. Никакой, от самодельной бражки до элитного виски. Мне не нравится привкус спирта, который не забить никакими добавками, но главная причина — состояния опьянения само по себе. После смешной для взрослого мужчины дозы моё и без того излишне самостоятельное тело объявляет о своей полной независимости. Если добавить к этому классическое «что у трезвого на уме — у пьяного на языке», то становится окончательно понятно, отчего я предпочитаю вести трезвый образ жизни. Однако в глазах общества регулярный отказ от спиртного без веских на то причин выглядит странно, поэтому коньяк стал вынужденным компромиссом между мною и социумом. Напустив на себя вид знатока, я могу до бесконечности растягивать единственный бокал, с одной стороны не отрываясь от коллектива, а с другой — сохраняя над собой контроль. В последние же полгода алкоголь вообще прочно вошёл в мою жизнь. Началось всё с того, что в одну из жарких летних пятниц Дрейк ни с того ни с сего предложил мне посидеть после работы за рюмочкой чего-нибудь высокоградусного. От растерянности я не сумел быстро выдумать предлог для отказа и постарался компенсировать вынужденное согласие выбором «Реми Мартан». Тот вечер в баре положил начало целой традиции, но за что я от души благодарен Дрейку так это за то, что от меня требуется компания для разговора, а не участие в состязании «кто кого перепьёт». И ещё за то, что он не даёт мне окончательно замкнуться в мире, где нет ничего, кроме книг и кода.
К сожалению, этим вечером роль приятного собеседника для меня чересчур сложна. Мы сидим за нашим обычным столиком в по-понедельничному малолюдном подвале бара и молчим. Я даже не притворяюсь, будто пью, — просто перекатываю бокал в ладонях да время от времени вдыхаю спиртовые пары. Страшно не хочется после единственного глотка потерять контроль над речевыми центрами и начать молоть всякую неинтересную чушь. Например, о том, что я совсем не помню родителей, а вместе с ними — первые шесть лет своей жизни. Что смерть тётушки не принесла в моё привычное существование каких-то вещественных перемен, однако забрала с собой чувство не-одиночества в огромном, равнодушном мире. К чему я, до сих пор мнивший себя полностью самодостаточным, вдруг оказался совершенно не готов.
Мерно тикают старые механические часы на моём запястье; постепенно из насыщенного раствора скорби, эгоистичных жалоб и детских воспоминаний выкристаллизовывается единственно уместное сейчас слово.
— Спасибо.
— Пожалуйста, — слегка наклоняет голову Дрейк. Я вдруг обращаю внимание, что уровень коньяка в его снифтере остался таким же неизменным, как и в моём. — По домам или гудим дальше?
— По домам. Всё-таки начало недели.
— Как закажешь, — Дрейк взмахивает рукой, подзывая официантку. — Девушка, будьте добры счёт.
— Раздельный, — уточняю я, поскольку привычка коллеги по-гусарски сорить деньгами уже ставила меня в неловкое положение.
Дрейк едва заметно морщится, но заговаривает о другом: — Тебя подвезти?
— Спасибо, не нужно. Я лучше своим ходом погуляю, подышу свежим воздухом.
— Дело твоё, — звучит безразлично, но чутьё подсказывает мне: этот вариант Дрейку не особенно нравится.
— Спасибо, — в третий раз повторяю я, не зная, как ещё можно выразить глубину затопившей душу благодарности за неравнодушие к проблемам чужого, в общем-то, человека. Дрейк награждает меня не поддающимся расшифровке взглядом, собирается что-то сказать, но тут нам приносят счёт за два нетронутых бокала «Хеннесси».