Триптих

Старик. Я тогда еще ходил в школу, и мы ловили форель руками. Без лицензии. Это было запрещено. Только отец мог ловить на удочку. Тогда ручей был настоящий…
Пауза.
Дежурный. Вот теперь надо было тянуть!
Пауза.
Старик. Все говорили: нет новых брюк, нет новой обуви, нет мяса — кризис. Колбаса была только для отца. (Дежурный молчит.) Но березы на берегу вырубили задолго до войны, а вам сорок один год, быть не может, чтобы вы помнили березы и настоящий ручей.
Катрин в белом кресле-качалке; Молодой пастор неподолеку от нее, опять слышится щебет птиц.
Пастор. Как тут птички щебечут!
Катрин качается.
Катрин. Как на кладбище… Ребенком я каждый день ходила через кладбище, это была самая короткая дорога в школу, и там, между бирючинами, стоял бронзовый бюст: какой-то господин с эспаньолкой. Не Ленин, а какой-то ботаник — потом я перестала бояться этого бюста: он только притворяется, будто смотрит на меня! Я трогала пальцами оба его глаза: он только притворяется! Я заметила: ему вообще не интересна сегодняшняя жизнь.
Пастор. Можно задать вам вопрос?
Катрин. Однажды бирючину подрезали, чтобы черный бюст не терялся в листве и можно было прочесть на цоколе годы жизни: 1875–1917. Мужчина в расцвете лет. У меня было впечатление, что он вовсе не хочет возвращаться назад, в жизнь, даже если щебечут птички.
Пастор. Почему вы наложили на себя руки?
Катрин. Интерес пропал.
Появляется Мужчина, без пиджака, в подтяжках и домашних тапочках, в руках у него поперечная флейта. Он останавливается и глядит вокруг, словно что-то потерял.
Старик, который ловит рыбу, и Дежурный.
Старик. Вы что-то сказали?
Дежурный. Нет.
Старик. Я тоже нет.
Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет.
Дежурный. Почему вы удите рыбу именно здесь?
Старик. Я тут вырос. И ходил в школу. Тут была форель, вы же сами говорите. Тут мы играли в индейцев. Тут я угодил в тюрьму — было однажды такое… (Снова закидывает удочку.)
Появляется Молодой человек в военной форме: без фуражки и без оружия, форма поношенная и запачканная глиной. Он видит Катрин в белом кресле-качалке и останавливается поодаль.
Старик с удочкой и Дежурный.
Старик. Евреи! Мой отец всегда говорил: они скупили всю землю, у кого еще найдутся бешеные деньги, когда кругом кризис, и угробили нашу природу, евреи.
Дежурный. Но ведь так оно и есть.
Сосед с поперечной флейтой, стоящий в стороне, начинает музицировать.
Катрин. Ты слышишь, Ксавер, слышишь? Наш сосед тоже здесь. Ужасно, мертвые неисправимы.
Сосед разучивает трудный пассаж, затем проигрывает всю мелодию сначала, пока снова не делает ту же ошибку; обрывает игру.
Катрин. Господин Пролль!
Старик. Я ловлю рыбу.
Катрин. Я сижу в вашем белом кресле. Сейчас апрель. Я пришла услышать ваш совет… (Слышится щебетание птиц.) Вы не хотите со мной видеться, Пролль?
Появляется Клошар и садится на землю, никем не замеченный.
Старик, который ловит рыбу, и Дежурный.
Дежурный. Ваша фамилия Пролль?
Старик. Да.
Дежурный. Моя тоже.
Старик. Ваша фамилия тоже Пролль?
Впервые смотрит на сидящего рядом Дежурного.
Старик. Понимаю: ты не можешь меня узнать, ты не видел меня стариком. Я стал старше тебя, отец.
Дежурный. Ты Маттис?
Старик. Близорукость одолевает.
Оба смотрят на удочку.
Дежурный. Как ты попал в тюрьму?
Старик. Ослабление обороноспособности.
Дежурный. Что это такое?
Старик. Шесть месяцев тюрьмы. Точнее говоря: заключения в крепость. Потому что я тогда поехал в Испанию.
Дежурный. Зачем в Испанию?
Старик. Чтобы предотвратить фашизм. В то время. Ты же всего этого уже не испытал, отец.
Пауза.
Дежурный. Вот теперь-то и нужно было тянуть!
Старик. Ты думаешь?
Дежурный. Ясное дело.
Старик вытаскивает удочку, на которой ничего нет.
Ты слишком поздно тянешь. Я всегда это говорил. Или слишком рано. Ты всегда думаешь о чем-нибудь другом. Или наживляешь плохо, десять раз тебе нужно показывать. (Встает.) Дай сюда! (Проверяет удочку, старик стоит рядом, будто сын.) До каких лет дожила мать?
 
Старик. Ты оставил ее в долгах, сам знаешь. Ей пришлось пойти работать в универмаг. По ночам. Уборщицей. Она была прилежней, чем ты думаешь. Позже она купила киоск и каждый год ездила в путешествие. Туристкой, на автобусе. Например, в Тироль или в Венецию. После твоей смерти она буквально расцвела. Она сама говорила: «С тех пор, как я овдовела, я получаю от жизни значительно больше».
Дежурный. Что у тебя за наживка?
Старик наклоняется, протягивает консервную банку.
Черви. (Берет червяка и показывает сыну, как держать удочку, наживляя крючок.) Смотри сюда!
Старик. Да, отец!
Дежурный. Вот как это делается.
Старик. Да, отец.
Дежурный. И еще раз обернуть вокруг. (Забрасывает удочку.) Это не моя удочка?
Старик. Твоя, отец.
Клошар, сидящий особняком.
Клошар. Там внизу на канале сидят одиннадцать рабочих-иностранцев, но говорят они только по-турецки. Человек, который экономил на стройматериалах, так что мост потом взял и рухнул, сидит выше на канале и по-турецки ни бельмеса не понимает.
Пастор. Что вы хотите этим сказать?
Клошар. Господин пастор, никакого суда не существует.
Дежурный, который ловит рыбу, и Старик рядом с ним.
Дежурный. И ты просто ушел из дома, когда мать была одна, — в Испанию!
Старик. Да, отец.
Дежурный молчит, глядя на удочку.
Пешком через границу, потом поездом в Лион, где у меня был адрес, оказавшийся неправильным. Я показал свою записку, улицы с таким названием не было и в помине, но таксист явно был в курсе дела. Он провез меня бесплатно через весь город, нас накормили, дали тридцать французских франков и билет в Марсель — где я впервые увидел море. У жандармерии в Марселе тогда был приказ арестовывать таких людей. Нам пришлось шататься в гавани, пока один жандарм сам не подал нам знак. Судно было грузовое, французское, на следующее утро мы сошли на берег в Валенсии…
Дежурный вытаскивает удочку, на которой ничего нет.
Две недели спустя мы были па фронте.
Катрин в белом кресле-качалке; Молодой мужчина в военной форме смотрит, как она качается.
Ксавер. Слышишь, Катрин, что я тебе говорю?
Катрин. Слышала.
Ксавер. Я с тобой говорю, Катрин.
Катрин. Знаю я твои проповеди.
Ксавер. По-моему, то, о чем я говорил, вовсе не ерунда. Из-за языка. Я не лингвист, но мы оба знаем: язык, который тебе нужен, это мужской язык. Отчего ты каждый раз цитируешь Зигмунда Фрейда? Оттого, что у вас пока нет своего языка — языка женщин. Как женщине выразить свое самоощущение посредством этого мужского синтаксиса? Когда я читаю, что пишут современные женщины, я понимаю это слово в слово, а это означает, что женщина, если хочет себя выразить, должна мыслить, как мужчина: под давлением этого синтаксиса, который мужчина создал для себя. Ни единого предложения без глагола… Ты слушаешь?.. Хотелось бы мне услышать, о чем думаешь ты, Катрин, ты сама, Катрин, ты как женщина. Вот что я имею в виду: лишь когда женщина однажды найдет свой собственный язык, когда ты сама увидишь себя и выскажешь, что ты чувствуешь, ты сама, Катрин, ты как женщина, а не то, что за вас насочинял Зигмунд Фрейд или другой представитель сильного пола…
Катрин (перестает качаться и смотрит на него). Ксавер, мы мертвецы.
Он, похоже, не слышит.
Ксавер. Десять дней я ждал тебя.
Катрин. Я выслушала все, что ты намеревался сказать. Мы можем повторить все еще раз, но ничего не изменится, Ксавер. Постепенно начинаешь это понимать. Ты сказал, у меня слабовато с умом, и, возможно, ты прав. Мы орали друг на друга. Мирились, чтобы начать все сначала: целовались, вместе готовили еду и вместе ездили на море, жили под одной крышей…
Ксавер. Разве мы не мирились?