Тьма под кронами (СИ)
Указательного пальца у Олман-ма Тай не было.
С обрубка капала черная кровь…
* * *Сергачев проснулся от ужаса и несколько минут таращился в зеленоватый сумрак, слушая, как колотится сердце.
Во сне он дал Вике таблетку. Она запила ее стаканом воды, глядя доверчивыми глазами, влажными, со слезой. И пустыми. Через несколько секунд красивые брови надломились, лицо побелело и сморщилось, словно бумажный лист, рот потерял форму, губы посерели. Она упала на колени, цепляясь одной рукой за его джинсы, а другую прижимая к животу. Он смотрел в запрокинутое лицо, оцепеневший, не в силах сглотнуть вязкий комок в горле, и видел, как стекленеют глаза, мутнеет радужка, сжимаются зрачки и вновь распахиваются, словно черные дыры.
Вика уронила руки и завалилась набок. Галька под застывшим телом окрасилась кровью. Пятно ширилось, перекатываясь по голышам жадной волной. Виктор не мог пошевелиться. Багровое настигло его рывком, вцепилось в штанины темными брызгами и поползло вверх живой, чавкающей кляксой. Ноги отнялись почти сразу, руки отяжелели и повисли плетьми. Сергачев мучительно вытягивал шею, но через несколько секунд распахнутый в крике рот захлестнуло вязкой жижей с привкусом меди…
Он едва отдышался. Похмельная голова гудела, словно улей потревоженных пчел, лицо потное, липкое. В палатке стояла духота, переполненный мочевой пузырь гнал наружу, а в желудке лежал кусок льда размером с кулак.
Какой же он идиот!
Только кретин взялся бы всерьез подумывать о спасении карьеры, совершая шаги с куда более серьезными, чем случайная беременность тупой сучки, последствиями. Это даже не незаконный аборт, за который в пиковом случае ему может светить до пяти лет зоны с лишением права заниматься определенной деятельностью на многие годы. Угадай-ка, какой? А?!
Нет, он собирался — в мыслях, во всяком случае, — сделать, по сути, операцию. Обманным путем, без согласия пациентки, в полевых условиях. Операцию с высокой степенью риска возможных осложнений, не имея под рукой никаких средств борьбы с ними, кроме парацетамола в автомобильной аптечке. Просто сказочный долбодел! Глупее было бы только взять Степкин карабин и снести девчонке башку.
Виктор рванул молнию на пологе и полез наружу.
Ночник заливал мертвенным светом аккуратно сложенные стулья и стол. Мешок с мусором влажно блестел черными складками у входа. Сергачев увидел свой силуэт в окне автомобиля: взъерошенные волосы, одно плечо выше другого, сгорбленный и помятый. Он с отвращением всмотрелся в темноту над крышей «Нивы» — где-то там незадачливый ухажер изладил удобства, — сплюнул и, хрустя галькой, поплелся к воде.
Он долго мочился в реку, с мстительным наслаждением, едва ли не насвистывая. Резь внизу живота уходила, а с ней и досада на собственную тупость. Виктор вдруг успокоился, впервые за несколько дней. Какая-то часть мозга еще перебирала в памяти результаты анализов Вики, прикидывала время выведения мифепрестона из организма, оценивала тяжесть реакций, вероятность обильного кровотечения и необходимость немедленного хирургического вмешательства; время, за которое они могли добраться до ближайшей больницы или хотя бы выбраться из глухомани до первого человеческого жилья, — другая отстраненно и холодно ждала, когда тревожные мысли, что занимали его так долго, уйдут, и очевидное решение его мнимой проблемы появится на свет божий, как статуя из камня, от которого отсекли все лишнее.
Ему ничего не надо делать.
* * *Поутру, до того, как первые солнечные лучи принялись выжигать вязкий туман в прибрежном тальнике, Степан сбегал на перекат и натаскал хариуса на завтрак. Он ловил на самодельных «мух», ощущая поклевки рукой, через леску и удилище. Поплавок на короткой и мелкой перекатной зыби — чистая декорация. Перебрав несколько наживок, Степан остановился на той, которую хариус принялся увлеченно хватать.
С первой добычей, легкое возбуждение прошло, но обычного умиротворения, даже безмятежности отчего-то не наступило. Белесое небо над сопками набухало рассветом, как грязная вата свежей кровью. Кия беззвучно катила свинцовую рябь и с оттягом хлестала под колени. Тайга по берегам застыла почерневшей коростой, распадки сочились туманными языками, словно гноем.
«Не проси много, твое желание может исполниться».
Так отец говорил, но голос в голове был скрипучий и старый, пропитанный дымом самосада и похмельным смрадом деревенской сивухи. Над бровью кольнуло, Степан смахнул комара, словно грубый мешок с головы сдернул. Краски стали ярче, вернулись звуки — плеск воды и шелест тальника, — крупный хариус метался на конце лески, дробя реку хвостом в прозрачные брызги. Степан машинально подтянул рыбину к себе, неловко прижал к бродням…
Вот что старый тельмучин бормотал!
«Не проси много…»
Надо же…
Отец Степана — чистокровный русак, но на тельма — наречии коренного народа, некогда кочевавшего по югу области, территории размером с треть Франции, — говорил свободно. По-другому было нельзя, видимо. Он служил егерем в Алтуфьевском охотхозяйстве, пропадал в тайге подолгу и куда чаще встречал тельмучин, правящих иргишь от долины к долине в предгорьях Янецкого Алатау вслед за последними оленями, чем белого человека, будь то охотник, геолог или браконьер. Он и Степана таскал с собой лет с пяти. Как рюкзак, на спине, когда пацану становилось тяжело идти. «Смотри в оба», — говорил он, посмеиваясь, — «Глаза на затылке — штука в тайге полезная». И он смотрел. Смотрел, как осыпается роса, сбитая с кустов, как смыкаются тяжелые лапы пихт, запечатывая тропы, по которым они пробирались, как сверкает серебряная паутина в ветвях черемухи, усыпанными крупными ягодами — сладкими и терпкими, вяжущими рот горьковатым послевкусием. Он учился угадывать просветы в, казалось бы, глухой стене плотного подлеска, видеть их, как аутист видит закономерность в беспорядочной мешанине символов на книжной странице. Он научился обходить буреломы раньше, чем научился правильно переходить дорогу, а мед диких пчел попробовал до того, как его угостили первой шоколадкой. И комплекс от клещевого энцефалита Степану ставили задолго до первой прививки от гриппа. Отец рассказывал обо всем, и отвечал на любой вопрос, кроме одного: «А где мама?»
В такие минуты лицо его деревенело, он тяжело и долго молчал, глядя в сторону, а потом говорил: «Не проси много, твое желание может исполниться»… Ну, если вообще что-нибудь говорил.
Хариус под рукой затрепыхался, плавники кольнули ладонь, и рыбина плюхнулась в воду.
Солнце вполглаза пустило Степану зайчика над макушками сопок. По воде рассыпалась рыбья чешуя, подкрашенная холодной кровью. Он прикрыл лицо ладонью и увидел на берегу Сергачева с банкой пива в руке. Виктор вяло махнул рукой. Чего это он в такую рань? Не рассвет же встречать?
Степан неловко подхватил лесу, дернул плечом: сумка с уловом оттягивала, достанет не только на завтрак…
Он побрел к берегу, пересекая течение.
Ведьмин палец погрозил в спину: «Не проси много…»
* * *Ствол «Вепря» уставился Сергачеву в лицо черным глазом.
Маслянисто блестел магазин, белая искра сорвалась с затвора. За прицельной планкой — мутное пятно вместо лица стрелка: взгляд-то прикован к темноте, на дне которой сидит смерть, за секунды до того, как толкнуться вперед, ударить кувалдой, сминая кости и хрящи, сдирая лоскуты кожи со скул горячими пороховыми газами, вышибая глаза, уже лопнувшие как перезрелые виноградины. Вряд ли дробь продырявит лобные кости, да и незачем, энергия удара уже расплющила мозг о внутренние стенки вместе со всем эфемерным содержимым, что составляло его такое важное и единственное Я на всем белом свете…
Виктор открыл глаза и тут же зажмурился.
«Белый» свет оказался приглушенного бутылочно-зеленого цвета, но резал как бритва. Неосторожное движение отзывалось в голове острым болезненным спазмом, коротким и ветвистым как молния. Боль глухими раскатами металась от виска к виску, сердце стучало часто и глухо.