Истории медсестры. Смелость заботиться

– Только то, что мне сказала Полли, – я качаю головой.
– Я повязала ремень на шею, – говорит она, указывая на красную линию, и резко начинает кричать и биться головой о стену. – Я просто хочу умереть!
Шишка на голове появляется почти моментально. Я зову на помощь. Пытаюсь удержать Индию, но она отмахивается от меня и кусает свой катетер Хикмана. Я кричу громче и снова нажимаю на аварийный звонок. Ее катетер идет прямо в крупный кровеносный сосуд, и если она прокусит его, то может истечь кровью и умереть.
– Перестань, Индия, – говорю я и снова зову на помощь.
Полли врывается обратно, за ней вбегает еще одна медсестра. Они берут Индию за руки (та уже так слаба, что не может сопротивляться) и сидят рядом, пока ее дыхание не замедляется.
– Очевидно, – говорит Полли позже, когда Индия не слышит, – ей нужен индивидуальный уход. Психиатрическая интенсивная терапия. Проблема в том, что психиатрическое отделение у нас не принимает детей, проходящих курс химиотерапии, а отделение интенсивной терапии не оборудовано для ребенка с проблемами психического здоровья. Мы обсудили все варианты госпитализации, но на сотни миль не оказалось ни одной свободной кровати, по крайней мере в ближайшие семьдесят два часа. Что же нам делать?
– Уж извините за такую проблему, – кричит Индия, – за мой рак!
Она кричит все громче и громче. Мимо проходит маленькая лысая девочка, толкая капельницу. Медсестра поторапливает ее. Но в этот момент она очень медленно поворачивает голову, ее глаза широко раскрыты. Я не удивлена. Я тоже чувствую страх. На Индию тяжело смотреть. Ее тело – это карта боли: у нее есть шрамы, порезы и синяки, а теперь еще и огромная шишка на голове. Но гораздо труднее видеть всю боль в глубине ее глаз.
Приемный опекун Индии – женщина по имени Эвелин – говорит, что у нее есть «двое других, к которым ей нужно вернуться», жалуется социальному работнику больницы, что больше не может справляться с Индией.
– Всю свою жизнь она провела в разных условиях: в других приемных семьях, в домах-интернатах, в психиатрических больницах. Она даже вернулась к биологической семье на несколько месяцев, и тогда все стало совсем плохо.
Она выглядит усталой, и ее лицо окаменело. Она слишком много видела.
– Некоторым детям нельзя помочь, – продолжает она. – Детские психические заболевания – чума нашего времени. Но поскольку мы не можем их вылечить, притворяемся, что их нет.
Я узнала, что Индия ела собственную рвоту, когда в возрасте двух лет ее нашли социальные работники. Ее родители употребляли героин, и в конечном счете квартира стала притоном, где, более чем вероятно, имело место сексуальное, физическое и эмоциональное насилие.
– Она пыталась сжечь мой дом, – говорит Эвелин, пожимая плечами. – Когда она впервые попала ко мне в 12 лет, она уже побывала в четырех других приемных семьях. Либо я, либо детский дом.
– Вы оставили ее? После этого? Вам не страшно, что она сделает это снова?
Эвелин снова пожимает плечами, но смотрит на Индию.
– Сомневаюсь, что она сделает это снова. Она не повторяется и любит меня удивлять.
Я смотрю на Эвелин, понимая, что она любит Индию. Как ни трудно любить девочку, у нее получается.
– Я не знаю, как ты это делаешь, – честно признаюсь я. – А еще и лейкоз. Это слишком жестоко. Невероятно.
Но Эвелин фыркает.
– Лейкоз – это наименьшая из ее проблем, – говорит она.
И я понимаю, что она имеет в виду.
– В схеме ее жизни рак – это ухаб на дороге. Если ты отпилишь себе руку, ты забудешь о своем раке, по крайней мере на время.
Сначала я ошибочно подумала, что Эвелин немного безразлична к Индии. Но я вижу, что она мудрая, любящая и жесткая одновременно. Такая мама и нужна Индии.
– Как вы думаете, ее когда-нибудь снова удочерят?
– Без шансов. Некоторые дети просто не могут жить в семье. Проблема в том, что пока они не попытаются жить в семье, никто этого не узнает.
– Никто не может мне помочь, – говорит Индия. И она не плачет, а смотрит на меня с такой тоской, что это мне приходится сдерживать слезы.
 
– Теперь ты готова? – спрашивает ее Полли.
Индия не кивает, но и не качает головой в отрицании. Может быть, так и надо. Я замечаю, что Эвелин не пытается утешить Индию, но, когда мы добираемся до процедурного кабинета, она садится рядом с ней, пока Полли чистит катетер. Они не говорят. Но Эвелин достает из сумочки немного лака для ногтей, и Индия протягивает руку, не глядя на нее.
Один за другим Эвелин красит ногти Индии в темно-синий. Она делает это с большой концентрацией, в полной тишине. Затем дует на них, долго, даже после того, как они явно высохли. Нежно. Затем она напевает песню. Индия смотрит прямо на Эвелин своими грустными глазами, и между ними мелькает что-то прекрасное. Я вижу решимость на лице Эвелин. Смелость заботиться.
Конечно, даже в стабильной, заботливой и любящей биологической семье у детей могут быть ужасные психические заболевания. Число таких детей и подростков постоянно растет. Ни один родитель не может гарантировать, что их ребенок не перенесет психотравму и не погибнет из-за этого, какими бы предупредительными они ни были.
* * *
Оливии было всего 6 лет, когда она перестала завтракать. Учителя начальной школы забили тревогу, когда девочка начала регулярно падать в обмороки: ее направили к школьной медсестре, одной на несколько школ. Они заметили, что Оливия выбрасывает бутерброды, а на переменах бегает, но не так, как другие дети. Вместо того, чтобы играть с одноклассниками, девочка бегает кругами. Ее родителей вызывают в школу, но они не слишком обеспокоены: в конце концов, какой шестилетний ребенок не бегает и не придирается к еде?
Однако Оливия сильно потеряла в весе. Школьная медсестра говорит родителям, что хотела бы направить девочку в группу CAMHS: Службу охраны психического здоровья детей и подростков, которая работает с любым ребенком или подростком, нуждающемся в эмоциональной или психической поддержке. Здоровье Оливии ухудшается, пока ее имя стоит в длинном списке ожидания: ее колени становятся самой широкой частью ног, а плечо можно спокойно обхватить двумя пальцами. Когда ей исполняется 7 лет, ее экстренно госпитализируют: девочка серьезно больна. Размеры ее головы непропорционально велики, а кожа полупрозрачно-бледная, с сине-зелеными извивающимися венами. Глаза Оливии тусклые. И хотя она очень вялая, продолжает двигаться, не в силах оставаться на месте, ее ноги постоянно куда-то идут. Оливию начало тошнить при приеме любой пищи, и она пьет воду в таких количествах, что ее живот выпячивается из-под вогнутой груди. Она выглядит для меня как голодающий ребенок. Она и есть голодающий ребенок.
В отделении, где я сейчас работаю, много детей, которые были направлены CAMHS и признаны нуждающимися в стационарном лечении. Пациенты поступают с проблемами психического здоровья, начиная от соматических расстройств и заканчивая психозом и нарушением пищевого поведения. Оливия несколько месяцев ждала оценки CAMHS, но сейчас она слишком нездорова, чтобы разговаривать или получать терапию дома.
Девочку доставили в больницу на машине скорой помощи, у нее случился приступ. Ей установили назогастральный зонд и назначили постельный режим, чтобы сохранить то немногое, что от нее осталось. Уровень глюкозы в крови опасно низок, персонал беспокоится, что у нее могут случиться новые припадки или даже кома, поэтому ей поставили капельницу и начали вливать раствор глюкозы прямо в вену. Ее сердечный ритм слишком медленный. Я сижу рядом с Оливией и смотрю, как пульсируют вены ее шеи: ровный, но медленный ритм. Они сильно выпячиваются, так усердно работая. Лицо Оливии покрыто волосками – лануго, своего рода пушком, иногда встречающимся у новорожденных, особенно у недоношенных. В случае с Оливией, как позже рассказала мне медсестра, это реакция на гипотермию, характерная для детей с анорексией. «Ее тело пытается изолировать себя, отрастив волосы, чтобы защититься от холода».