Дело Зили-султана
Тем временем спор снаружи разгорался все жарче. Персы вопили что-то по-своему, Ганцзалин отвечал им по-русски. Конечно, начнись драка, слуга мой один отколотил бы обоих. Но такую роскошь мы себе позволить не могли, так что держался он со всем доступным хладнокровием. Вот, к слову сказать, у нас почему-то полагают, что азиаты невозмутимы. Тяжелое заблуждение, друзья мои. Если человек не показывает своих чувств, это не значит, что у него их нет. Внутри он может кипеть, и если вы перейдете границу, вся его ярость выплеснется на вас мгновенно и с самыми печальными последствиями.
Вопрос, однако, был не в Ганцзалине, а в том, насколько хватит хладнокровия у феррашей и не решат ли они пустить в ход оружие. В этом я уверен не был и решил все-таки явить миру свой солнцеликий образ.
Скроив физиономию насколько возможно важную и суровую, я выглянул в окошко.
– В чем дело, господа? – строго спросил я по-русски.
Мой мундир, значительный вид и общий гипноз, который производит на персов любая иностранная физиономия, смутили стражников. Унтер неуверенно залопотал что-то по-своему, но я не собирался входить в его положение.
– Будьте любезны освободить дорогу – сказал я ему – на этот раз по-английски.
Слияние в одном человеке сразу двух великих держав привело стражников в трепет. Унтер молча застыл вместе с лошадью, не зная, что предпринять. Нижний чин еще пытался заглянуть в окошко с другой стороны, но тут на его пути встал верный Ганцзалин. Он так ловко управлял своим мулом, что все время путался под ногами у полицейского. Тот попробовал объясниться с ним на пальцах, тыкал рукой в сторону тахтаравана, но Ганцзалин упорно его не понимал. Знание, разумеется, сила, но от незнания иной раз пользы гораздо больше.
Думаю, ферраши ретировались бы, несолоно хлебавши, но все дело испортил караван-баши. Глупый туземец, видя, что мы не можем объясниться по-персидски, решил нам помочь. Подъехав, он объявил, что господин, то есть я, говорит по-тюркски. Унтер ужасно обрадовался и тут же перешел на тюркский. Метнув на глупого погонщика грозный взгляд, я вынужден был вступить в беседу.
Унтер заявил, что они гонятся за опасным государственным преступником, дела которого способны затмить собою солнце в ясный день.
– А при чем же тут я? – голос мой звучал весьма высокомерно.
Унтер отвечал, что злонамеренный и подобный гадюке злоумышленник мог незаметно для моего орлиного глаза проникнуть в мои благоуханные покои. Если его не обнаружить вовремя, он вполне способен покуситься на мою благословенную и охраняемую Аллахом жизнь.
– В моих благоуханных покоях нет никого, кроме меня, – отвечал я сурово. – Более того, ни один злоумышленник не мог в них проникнуть, пока я здесь.
Унтер, однако, сказал, что все-таки вынужден будет по долгу службы провести осмотр моего тахтаравана. Выражался он теперь куда менее цветисто, и я понял, что ситуация осложнилась. В глазах у его помощника-тролля зажглись злобные огни. Как уже говорилось, нам ничего не стоило избавиться от обоих феррашей, но сделать это на глазах у целой толпы дервишей и черводаров было совершенно невозможно. Однако и отдавать мальчишку этим дуракам я был не намерен.
– Послушайте – сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал как можно более внушительно, – я – ротмистр русской гвардии. Это звание соответствует вашему генералу (я не слишком-то и приукрасил, как выяснилось позже, от русского ротмистра до персидского генерала часто один шаг). Я здесь для исполнения чрезвычайно важной государственной миссии. Я не имею права показывать вам, что я везу в своем экипаже. Но могу заверить, что ничего запрещенного тут нет.
Мой решительный тон произвел впечатление на стражников. Они отъехали в сторону, посовещались, потом унтер подъехал уже один. Он сказал, что не смеет беспокоить высокого гостя. Однако будет сопровождать меня до следующего города, где решение примет вышестоящее начальство.
– Прекрасно, – сказал я не моргнув глазом и нырнул обратно в свой тахтараван.
Черт бы вас всех побрал! Только вышестоящего начальства нам недоставало…
Глава третья. Неудачливый рыцарь
Положение наше, в самом деле, казалось незавидным. Следующим городом у нас был Казвин, но до него намечалось еще несколько ночевок на станциях. Как прикажете поступить? Не могу же я дневать и ночевать в тахтараване, чтобы туда не сунулись стражники. Нет, это решительно невозможно, надо избавиться либо от полиции, либо от мальчугана. И сделать это как можно скорее.
– Как, по крайней мере, тебя зовут? – я глядел на случайного попутчика весьма хмуро.
Однако суровые мои взгляды волновали его крайне мало. Он вытащил из своего дорожного мешка кусок белой ткани и пытался оттереть чумазую физиономию. Из этого я вывел, что чумазость – не его природный образ. Не исключено даже, что он знаком с мылом и полотенцем.
– Зовите меня Азад-мирза, – наконец отвечал он, не прерывая своего занятия.
– И как это переводится?
– Азад – значит «свободный», мирза – «образованный».
Я хмыкнул. Пятнадцатилетний клоп именует себя образованным человеком. Впрочем, насколько я знаю, мало кто из местных говорит на иностранных языках. Так что в какой-то степени, может быть, он и прав. Тем не менее называть его мирзой я не намерен, будет просто Азад.
– Ну, а вас как зовут? – полюбопытствовал мальчишка.
– Зови меня Нестор Васильевич Загорский, – отвечал я.
– И как это переводится на английский? – в свою очередь, спросил он.
– Это переводится как Нестор Васильевич Загорский, – отрезал я.
Азад сказал, что это слишком длинное имя, и раз оно никак не переводится, он будет звать меня Нестор-ага, то есть просто господин Нестор. А, может быть, я совершал паломничество в Мекку, и тогда меня следует звать Нестор-хаджи? Или я происхожу из древнего дворянского рода, и тогда он может звать меня Нестор-хан? Или, может быть…
– Уймись, – прервал я его, – мне нужно подумать.
– Подумать? Это ужасно интересно! О чем Нестор-ага собирается думать?
– О том, как поскорее сбыть тебя с рук – сказал я.
– Это будет нелегко.
– Ничего, такой товар долго не залежится. В крайнем случае, сброшу цену.
Услышав это, мальчишка, кажется, испугался. Он насупился, глядел теперь исподлобья, со страхом. На миг мне показалось, что я, сам того не желая, проник в какую-то его тайну.
– Вы правда хотите меня продать? – спросил он с дрожью в голосе.
Я посмотрел на него внимательно. Мальчуган вел себя странно. Вероятно, судьба у него не самая легкая. Но чем я могу ему помочь, кроме как высадить в ближайшем же безлюдном месте – причем высадить так, чтобы этого никто не увидел?
Разглядывая Азада, я заметил, что кожа у него на лице нежная, а там, где ее заслоняла шапка, почти белая. Может быть, он вообще нездешний? Слишком мягкие у него черты лица, слишком тонкие. Или его много месяцев держали взаперти – вон какой худенький.
– Я знаю, что в Персии до сих пор торгуют людьми – сказал я внушительно. – Но у нас рабство отменили. К тому же я русский офицер, и это дело чести…
Тут я немного сбился, не зная, что же именно считать делом чести. Махнул рукой и сказал, что бояться ему нечего, кроме тех двух стражников, которые следуют за нами по пятам и на ближайшей станции наверняка его схватят.
Мальчишка на миг встревожился, но потом вдруг просиял.
– Не беспокойтесь, Нестор-ага – сказал он. – У меня есть план.
Я не верил в подростковые фантазии, но все-таки полюбопытствовал, что же он такое запланировал?
Азад-мирза сделал важный вид и обещал рассказать о своих планах, только когда мы подъедем к станции. Я не стал настаивать – да и что мог придумать в этом положении подросток? Проще всего было бы Ганцзалину отвлечь стражников, чтобы мальчик в это время сбежал. Однако бегство увидят погонщики и наверняка донесут полиции. Нет, это был не план, а только половина плана.
Я решил пока не ломать голову: пусть мозг сам, без моего участия решает эту проблему. По опыту я знал, что сознание способно на многие чудеса. Иногда ему можно дать задачу, а самому отвлечься – и мозг все сделает за тебя. Так же я поступил и в этот раз. А сам пока попросил Азада рассказать мне про двор шахиншаха. Конечно, я изучил досье, данное мне Гирсом, но, как сказал бы Ганцзалин, лишнее знание никогда не бывает лишним.