Отважные капитаны. Сборник

Впрочем, капитаны редко получают больше половины желаемого, а потому их списки содержат примерно в три раза больше необходимого. 
НЕИСПРАВИМЫЕ И НАХАЛЬНЫЕ 
В ответ на эти дерзкие требования верфь из века в век отвечает крайней подозрительностью. ее неформальный ответ на представляемые списки возможных усовершенствований звучал бы примерно так: «Все вы неисправимые и нахальные воры. Ступайте прочь». На это корабль, ссылаясь на необходимость своего благополучия и благосостояния вплоть до списания с флота, отвечает столь же неофициально: «Ах, это вы о каком-то другом судне. Там действительно сущее гнездо пиратов, но мы-то отличные парни. Мы — самый добросовестный корабль, который вы когда-либо видели, а вы — лучшая верфь в королевстве. Вы распоряжаетесь всем на свете, через вас проходят все наши заказы. И мы постараемся вас ничуть не побеспокоить. Просто отправьте нам все необходимое, а остальное мы сделаем сами». 
И вот заказ прибывает в сопровождении какого-нибудь мелкого чиновника, известного своей тупостью. Его заговаривают до смерти, обирают до нитки и отправляют на берег изучать на досуге данные в письменном виде гарантии. 
После чего старший лейтенант разгуливает по палубе с улыбкой Чеширского кота, а плотник, от которого осталось одно название, потому что он крайне редко имеет дело с деревом, механик по вооружению и старший механик машинного отделения сияют от радости. Станки в мастерской жужжат и урчат, зато чиновник получает на орехи, потому что большая часть его груза предназначалась другому кораблю, который всем этим крайне недоволен. 
УКРАДЕННАЯ КРАСКА 
Чуть позже, но в тот же день, обманутый корабль отправляет к сообразительной пташке, перебежавшей ему дорогу, шлюпку и интересуется, не слышали ли там о неких дубовых блоках, новой решетке для трапа, корабельной латуни и нескольких бочонках белой краски. 
— Разве это ваши? — говорит старший лейтенант. — А мы-то думали, что наши. 
— Вы ошиблись. Они наши. Так где же все это? 
— Ужасно сожалею, но... А почему бы вам не подняться и не выпить с нами по стаканчику. 
Они поднимаются — как раз вовремя, чтобы обнаружить, латунные паропроводы уже смонтированными, дубовые блоки уже установленными на шлюпбалки, а решетку трапа уже обретшей свое законное место. А запах свежей краски, долетающий с носа, однозначно свидетельствует, что беспокоиться о местонахождении заветных бочонков больше не стоит. 
Тут-то старшего лейтенанта (вполне заслуженно!) называют пиратом, а он, невинный агнец, отвечает на это, что сбился с пути истины по вине тупого чиновника, сопровождавшего груз на борт. Нет, невозможно описать словами глубину раскаяния старшего лейтенанта. Но, в конце концов, вы же знаете, какие ослы работают там, на этой верфи! 
В ход идут мягкие увещевания, джин и настойки, и это срабатывает — гости возвращаются обратно в шлюпку. Ничего удивительного — старший лейтенант изучал дипломатический этикет при дворах царей Западной Африки. 
Затем они возвращаются на свой корабль — такими же молодыми и глупыми, но заметно повеселевшими и разгоряченными, хотя встреча их ждет довольно прохладная. Их капитан прямо заявляет, что на борту у него не осталось ни одного вменяемого человека, и советует всему экипажу проваливать в монастырь. Затем, спохватившись, он велит младшим офицерам прямо с утра отловить этого проклятого чиновника, а уж с капитаном пиратов он, так и быть, берется потолковать сам. 
Так и происходит: оба капитана братски встречаются на нейтральной территории, направляясь на шлюпках на обед к флагману. 
— Ты, чертов старый пират! Куда ты девал мою краску? — ревет ограбленный. 
— Я, сар? Нет, сар, это не я. Это мой брат Мануэль, сар! Краска кончилась, сар... Сапсем-сапсем кончилась, сар. Нету больша, — доносится из другой шлюпки. 
Старшины опускают головы, пряча улыбки. 
Таков один из обычаев нашего военно-морского флота (см. Примечание 1). 
 
Шустрая пташка приобретает репутацию, способную потопить угольную баржу, и тем не менее еще раз проделывает тот же трюк в Гонконге или Бомбее. 
СЧАСТЛИВЫЕ ДВЕ НЕДЕЛИ 
В этом, и далеко не только в этом мои друзья признавались мне в те блаженные две недели, в течение которых мне посчастливилось наблюдать за их трудом. 
Я слышал, без всяких купюр, что юнга думает о полученном взыскании и о человеке, который на него донес; как плотник отзывается о «приятеле» с верфи, какие чувства сигнальщик питает к адмиралу, что говорит кочегар о командовании, которое платит ему сущие гроши. В темноте ночей я слышал на полубаке фрагменты греческой трагедии, и это были такие фрагменты, что до конца жизни я буду жалеть о невозможности поделиться ими с публикой. Помимо того, я прослушал всевозможные лекции на самые животрепещущие темы, приправленные морской солью, и совершенно неправдоподобные рассказы о беседах с вышестоящими, слегка отредактированные знакомым морским пехотинцем. 
Учебные пожарные, аварийные и боевые тревоги и прочие вещи в том же роде обретают совершенно новое значение, как только вам хоть однажды растолкуют, в чем тут суть. Точно также, если артиллерист, умеющий управляться со своими сложными механизмами, любовно объяснит вам принцип их действия, вы по-новому посмотрите на стрельбы, и это понимание останется с вами до конца ваших дней. 
МОРЯКИ ЖИВУТ КОРАБЛЯМИ 
Когда в следующий раз вы увидите матроса на берегу, вы уже не будете глазеть на него просто так. Вы уже видели его в естественной среде. Вы знаете, что он ест, как изъясняется, где и как он спит. Он больше не безликая единица, а такой же человек, как и вы, только в чем-то, как я уже говорил, лучше. Военно-морской офицер в твидовом костюме где-нибудь, к примеру, у теннисных кортов ведет себя очень скромно и старается держаться в тени — как священник в мирской одежде. Но вы видели его у алтаря! 
Вместе с лейтенантом-штурманом вы стояли на мостике, вы знаете, как он читает звездное небо, как пользуется мореходными инструментами и дальномерами; старший лейтенант просветил вас, что на него возложены обязанности «старшей горничной» (см. Примечание 1а), младшие лейтенанты поведали вам кое-что о теории и практике ведения орудийного огня, о скорострельности пушек, о том, как становятся на якорь, как выбирают якорную цепь и что бывает, если она запутается. 
Поэтому, когда вы в следующий раз увидите, пусть даже издалека, один из крейсеров ее величества, ваше сердце рванется к нему. Что поделаешь — моряки живут кораблями. 
  
ГЛАВА 4 
 
Годом позже, в конце сентября тысяча восемьсот девяносто восьмого, старшина капитанской шлюпки (см. Примечание 2) — как всегда, скрупулезный, собранный и безупречный — встретил возвращавшегося на борт гостя в Девонпорте [22]. На этот раз мой крейсер был не в составе флотилии, а направлялся по срочному и весьма конфиденциальному делу. 
За пару дней до этого сбившийся с курса угольщик отчего-то принял его нос за удобный насест и провел на нем пару минут в окрестностях Милфорд-Хэйвен, согнув на тринадцать дюймов к правому борту. Угольщик при первой же возможности отбуксировали к берегу, и адмирал сказал нам (я узнал об этом от старшины, когда ночью мы ехали в Норс-Корнер по улицам заполненного синими кителями Девонпорта): «Вы можете завернуть в Плимут с таким состоянием носа?» — «Господи, конечно же!» — ответили мы другими словами, но с тем же смыслом. «Очень хорошо, — ответил адмирал. — Вот и валяйте» 
И мы отправились со средней скоростью в шестнадцать узлов при встречном волнении, с задранным защитным настилом на носу («Мы его использовали, когда швартовались к «Трешеру», сэр»), и даже несколько часов гнали на восемнадцати, чтобы посмотреть, как среагирует на подобное переборка. Плотник и его напарник («Да, те же, что и в прошлом году, сэр») сидели и наблюдали за ее поведением, но ничего не случилось.