Филарет - Патриарх Московский (СИ)
— Меня всегда заботило, почему мы в Христа верим, а не считаем от его рождения? А латиняне и греки считают.
— Да потому что нехристи они. Не завещал Христос мир считать от своего рождения. Гордыня это! От отца своего он считал, когда тот сотворил мир. Так и мы… Ладно, пойду я в казематы мои. Принесу деньгу твою к царю-батюшке после вечерни. Позвал он меня поиграть в шашки. А ты его ещё долго лечить будешь?
— Дней пять ещё. А скажи, деда, вправду, что царица слегла?
— О том не велено говорить, но да, слегла. С конца зимы едва встаёт.
— Умрёт скоро, — подумал я, а вслух сказал. — Может и её попробовать пчёлами полечить? Поможет не поможет, но хуже вряд ли будет…
— А вдруг помрёт? Тогда государь тебя на лоскутки порежет. Очень он Настасью любит. Души в ней не чает. Не заговаривай с царём про лечение Настасьи. Он за любую соломинку готов схватиться, кого только не приглашал. Даже волхвов с северного моря. Приходили те и только смерть её предсказали. В августе, сказали, преставится и помочь ничем нельзя. Новых английских лекарей государь вызвал… Тот что был, Ральф, преставился в том годе. А напарник Ральфа, как его? Ричард! Тот царицу лечить отказался. Дескать, может только людей резать, ноги-руки пилить и кровь пускать. Зело государь на него осерчал. Едва не убил до смерти. Дженкинсон его спас и с собой в Архангельск увёз другое посольство встречать. Сегодня должны были с поездом посольским приехать. У царицы сейчас небось. А ты, Федюня, не мешай царице умереть, не бери на себя чужой грех. Их тебе своих на всю жизнь хватит. Ладно… Пойду я… И спасибо тебе. Фёкла за тобой присмотрит. Лежи.
Дед потрепал мои волосы и вышел, а я задумался о том, за что он одарил меня «спасибом». Осмотревшись и увидев на полу серую тряпицу с пучком разрезанных кинжалом нитей, поднял её. В голову ударило болью, всё закружилось и я едва не бухнулся головой в пол. Удержавшись на ногах, я всё-таки вытравил утреннюю пшённую молочную кашу и с сожалением вспомнил, какая она была вкусная, томлёная с вечера в печи. Сейчас её вид и запах меня расстроил.
— Фёкла! — крикнул я. — Фёкла, вытри пол!
* * *Стукнулся я головой сильно. Я лежал, а меня тошнило и кружилась голова. Стоячее положение я воспринимал плохо. Фёкла прибежала и вздыхая-охая прибрала за мной, а потом принесла тряпицу со льдом, добытом в дедовом леднике. Со льдом на шишке было хорошо.
Вот интересно, — думал я. — Затылком и лбом прикладывался в «той» жизни не раз, и ничего, а ударился боком и всё. Мозготрясение случилось, или как его… Сотрясение мозга.
Какая-такая «прошлая жизнь», я уже даже не удивлялся, что она была. Сказывали пацаны про переселения души. Якобы проживает она жизнь и когда человек умрёт, переселяется в другого младенца. Но обычно переселяется без разума, который остаётся у Бога. А потому, человек должен снова получать знания. А у меня, почему-то,чужой разум частично остался.
Я принял это объяснение присутствия во мне способностей и знаний, к изучению которых я не приложил никаких усилий, с великим облегчением. Чувствовать себя вместилищем сверхъестественных сущностей не хотелось.
Ещё пацаны сказывали, что Бог, посылая такую, отягощённую знаниями душу, по великому умыслу, позволяя ей помнить не только, что с ней было, но и видеть то, что будет. Старшие пацаны объясняли это тем, что Бог мог послать душу в тело, которое родились много раньше. Вспомнив такие крамольные разговоры, за которые попы накладывали епитимью, я принял сие за факт, ибо ничего демонического в себе не ощущал.
Обдумав это, я переключился на историю с запиской. Принимать предложение деда мне надо было обязательно, потому, что его байка про вытащенный из ножен, якобы для разрезания ниток, кинжал, не выдерживала никакой критики. Я помнил его остановившийся на мне взгляд и помертвевшее лицо. Только потеря мной сознания, сломала ход событий. Одно дело убить живое трепещущее у тебя в руках существо, и совсем иное беспомощное, нуждающееся в помощи. Добить жертву гораздо труднее, нежели убить в схватке врага.
Минута раздумья привела деда к мысли, что можно попытаться использовать внука в его шпионских делах. Согласится — хорошо, а нет, так и не надо. Река широка, а глубоких ям на пересохшем русле, в которых мальчишки ловят рыбу, и сейчас предостаточно. И дом свой осквернять Головин не хотел убийством родича. Великий то грех есть. Врага у себя в доме убить — да сколько угодно, а родича кровного нельзя.
К таким выводам пришёл даже не я сам, а моё второе я, разложив мне ситуацию по полочкам. Спросив его, на всякий случай, «кто ты» и не дождавшись ответа, удовлетворился объяснением поступков деда. «Некто», сидящий в моей голове предложил мне поучаствовать в незаконной деятельности деда по-настоящему, объясняя, что это сейчас для меня единственная реальная возможность прилично заработать.
Отчего-то я знал, что англичане сейчас являются реальной силой, которая вольно или невольно воздействует на поступки русского царя Ивана Васильевича. Даже тот факт, что все английские купцы имеют привилегию беспошлинной торговли и даже используют для расчётов свои серебряные деньги, говорил о многом. Опять же… английские врачеватели… Русский царь делал ставку на них и будет рассчитывать на них до конца своих дней. А жить он будет долго, почему-то точно знал я.
— Может я просто провидец? — подумалось мне, и я быстро-быстро перекрестился. — Не дай Бог. Главное — не начать блажить. Провидцы все блажат. Вон их сколько на паперти бывает на пасху. Тот же Василий Блаженный… Говорят, победу над Казанью предсказал и рождение первенца царского день в день.
Почему я сказал, что тысяча пятьсот шестьдесят четвёртый год, до которого осталось четыре года, будет тяжёлым? — сам себя спросил и ответил. — Да потому, что царь российский начнёт гнобить бояр, да ломать через колено князей родов древних. Черкесы понаедут, ногаи, татары…
И тут я «вспомнил всё»! Вспомнил, кто я, откуда, и как попал в это тело. И сколько мне тогда было лет. Тогда, мать его, когда я попал в новорождённое тело! Мне тогда было сорок восемь лет, когда я умер в две тысячи двадцать четвёртом году. От осознания такого «попадалова» у меня даже голова перестала болеть и куда-то исчезла тошнота.
— О, бля! — сказал я и сел, свесив свои мальчишеские ноги с сундука.
Всё встало на свои места. Понятно теперь откуда у меня: и мои знания иностранных языков, и мои познания в бухгалтерии, и мои навыки и знания рукопашного и сабельного боя, и некоторое знание истории.
Я вспомнил, что в конце жизни был главным врачом одной из больниц Москвы, а до этого неплохим хирургом. Однако в две тысячи первом году при проведении операции у меня, когда я, ковыряясь в бедренной кости бойца, получившего ранение крупнокалиберной пулей, пытался удалить её осколки, сломался скальпель, маленький кусочек которого отлетел и попал в левый глаз.
Глаз спаси не удалось, и мне пришлось завязать с хирургией и переучиваться на администратора, закончив не только медицинский лечебный, но и экономический факультеты. Это, если говорить про латынь и бухгалтерию. Греческий я изучил в это же время, увлёкшись исторической реконструкцией и, собственно, историей. Было у меня начиная с две тысячи одиннадцатого такое увлечение.
У людей появились деньги, которые надо было куда-то девать. У некоторых людей появились очень большие деньги, и дорогое хобби — историческая реконструкция. Вот и тратили они 'честно заработанные на театральные представления.
Заказывали у кузнецов-умельцев похожие на натуральные щиты, мечи, сабли и доспехи для себя и своих, менее обеспеченных друзей и приятелей. Наряжались, как артисты и статисты и имитировали сражения, что называлось таинственным словом «историческая реконструкция».
* * *1 — Веси — деревни и сёла.
2 — Стряпчий — от слова стряпать, т.е. работать.
Глава 8
Я не был слишком богатым, однако и не был обременён семьёй и детьми на стороне, поэтому экипировал себя сам, перевозя драгоценное имущество на громадном трёхколёсном мотоцикле марки «Харлей Дэвидсон». Вот на этом Харлее я и попал под «фуру» в августе две тысячи двадцать четвёртого, возвращаясь по Смоленской автотрассе с очередного «потешного ристалища».