Котенок. Книга 1 (СИ)

  
Котёнок. Книга 1
   
Глава 1
 
Дверной звонок не умолкал — дребезжал настойчиво, будто неизвестный гость будил спящих.
Но я не спал — мне так казалось. Хотя и допускал, что ошибаюсь: всё, что я видел вокруг себя, больше походило на сон — не на реальность. Потому что реальность (в моём представлении) была иной. В ней не было оклеенных дешёвыми обоями стен давно позабытой комнатушки в трехкомнатной рудогорской квартире. Не было этих густых елей и высоких сосен, что покачивали сейчас ветвями за окном. Не было старенького холодильника в кухне и лампового телевизора в гостиной. Моей настоящей реальностью было тускло освещённое помещение отделения интенсивной терапии в больнице Нижнего Новгорода, привычная боль в теле (уже не имевшая одного, конкретного источника) и гул аппарата искусственного дыхания.
Но дребезжание звонка не походило на шум медицинских аппаратов. А урчание в пустом желудке не имело ничего общего со ставшей мне за год привычной болью. Всё не пропадал и островок карельской тайги за кухонным окном, куда я уже около четверти часа заворожено смотрел, силясь осознать произошедшую со мной сегодня метаморфозу. Боли не ощущал. Ноги не дрожали и не подгибались в коленках. Но усталость не исчезла. Пусть она и не была физической. Её я по-прежнему чувствовал даже здесь: в этой новой реальности, в этом медикаментозном сне или в этом наркотическом видении (чем бы ни была квартира моих родителей в городе Рудогорске Карельской АССР образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года).
«Кого это там принесло?» — подумал я. Не получил ответ.
Взглянул на покрытые мелкими царапинами наручные часы «Слава» (подарок родителей на мой двенадцатый день рождения). «Вспомнил», что мама вернётся с работы лишь вечером, а отец уже два месяца, как уехал в Первомайск. Я иронично усмехнулся: отреагировал на собственные мысли. Потому что не понимал, как реагировать на них иначе. Ведь я знал: мои родители умерли. Я хорошо помнил, как чуть больше года назад в последний раз приходил к их могилам на Верхнем кладбище в Первомайске. И в то же время… не сомневался: мама придёт с работы в начале шестого — принесёт хлеб, мы вместе будем ужинать картошкой с жареными грибами (в прошлое воскресенье я насобирал ведро подосиновиков — около озера).
Подумал: «Всё так и было. Папа уехал в июле. Мы с мамой свалили отсюда только в ноябре».
Вспомнил, как тридцатого августа ходил за грибами. И то же время: как пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы уехали из Рудогорска навсегда: вернулись в родной Первомайск. У деда (маминого отца) в начале того года сильно пошатнулось здоровье — ехать к нам в Карельскую АССР он отказался. Зазывали нас обратно и папины родители. Отцу предложили хорошую должность по предыдущему месту работы — папа и уехал первым: «на разведку». К первому ноября нашлась в Первомайске работа и для мамы. Вот только обмен квартиры затянулся до середины следующего тысяча девятьсот восемьдесят второго года (полгода мы теснились в доме деда — без центрального отопления, с «удобствами» во дворе).
Пронзительный зов звонка не позволил мне углубиться в воспоминания.
— Слышу, слышу, — пробормотал я. — Сейчас открою.
Побрёл в прихожую.
По пути к входной двери не удержался — снова заглянул в зеркало. И опять увидел там круглолицего давно не стриженого очкарика (юношу — не взрослого мужчину, которого я привык видеть в зеркале). Долго на него не любовался: трель дверного звонка твердила, что явились гости. Я ладонью пригладил растрепанные волосы, поправил очки (те сползли едва ли не к кончику носа). Заправил в брюки «любимую» зелёную рубашку: купил её летом в Ленинграде (тот пока не стал Санкт-Петербургом). Пошаркал старенькими отцовскими тапками по полу — добрался до входа в квартиру. Руки привычно щёлкнули замком — я запоздало сообразил, что не посмотрел в «глазок».
«Надеюсь, это не Мосгаз», — подумал я.
Резко распахнул дверь.
 
Гость вновь потянулся к кнопке звонка. Но не нажал на неё — замер при виде меня. Точнее, это была гостья: невысокая девица примерно моего нынешнего возраста.
«Алина Волкова, — „вспомнил“ я имя этой девчонки. — Мы с ней уже второй год сидим на уроках за одной партой. Сегодня она опоздала на первый урок…»
Вздохнул.
Разглядывал гостью — внешне спокойную и словно сонную (такой она мне и запомнилась).
«Лучше бы мне приснились родители…» — промелькнула мысль.
— Привет, — сказал я.
Выдал реплику — замолчал.
Смотрел на бледное, будто слегка выцветшее на солнце лицо девчонки. Рассматривал «холодные» голубые глаза, присыпанные веснушками нос и скулы, подборок с ямочкой, белую полосу шрама на правой брови. Взглянул на собранные в «конский» хвост густые насыщенно рыжие волосы (с оранжево коричневыми нотками). Прошёлся взглядом по короткой болоньевой куртке, из-под которой выглядывало коричневое школьное платье. Посмотрел на голые порозовевшие от холода коленки и на туфли-лодочки. Отметил, что Волкова вовсе и не «страшненькая», как я считал тогда — в школьные годы. Должно быть, со временем мои понятия о женской красоте изменились. «Или я с возрастом поумнел».
Девчонка гипнотизировала меня взглядом.
Я охотно поддался на гипноз: замер, молчал.
— Здоровались уже, Крылов, — произнесла Алина.
Говорила она тихо и словно нехотя — с лёгкой хрипотцой в голосе.
— Вот, держи, — сказала Волкова.
Протянула мне небольшой чемодан с блестящими серебристыми «защёлками». «Память» опознала в нём мой школьный «дипломат».
— Снежка велела тебе отнести, — сказала Алина.
Она устало вздохнула — будто намекнула, что не обрадовалась этой просьбе.
«Снежка — Галина Николаевна Снежная, — подсказала мне „память“. — Наша классная руководительница. Приняла наш класс в прошлом году. Ведёт уроки литературы. Жена директора школы».
Глаза Алины блеснули подобно двум льдинкам.
Девчонка тряхнула дипломатом (внутри того громыхнуло, словно в погремушке).
— Бери, чего смотришь⁈ — сказала Волкова.
Я вспомнил, что ушёл сегодня из школы с пустыми руками. «Память» услужливо подсказала, что явился я туда «утром» с вот этим самым коричневым дипломатом («голландским» из «настоящей кожи»), подаренным мне полгода назад родителями в честь получения паспорта. Дипломат я оставил «сегодня» в кабинете русского языка и литературы, откуда ушёл посреди урока. Буркнул преградившей мне путь к выходу женщине грозное «отвали». Тогда я не понимал, что происходит. Впрочем, мало в чём разобрался до сих пор. Только теперь я «сообразил», что забыл в школе не только дипломат с тетрадями и учебниками — ушёл и без уличной одежды, которую утром повесил в школьном гардеробе.
«Я позабыл в школе одежду — сюрреализм какой-то… или бред сумасшедшего», — подумал я.
Послушно перехватил у Волковой холодную ручку дипломата.
Спросил:
— А куртка где?
Алина нахмурилась — шрам на её правой брови стал тоньше.
— Что? — переспросила девчонка.
— Я куртку в школе оставил.
— И что с того?
Я не заметил в глазах Волковой ни иронию, ни насмешку.
Махнул рукой.
— Ладно, — сказал я. — Забей. Одежду завтра сам заберу. После уроков.
Мысленно повторил: «После уроков…»
Фразочка показалась мне нелепой.
Я покачал головой.
— Спасибо за чемодан, Волкова.
Встряхнул дипломатом.
Алина повела плечом.
— Снежке спасибо скажешь, — ответила девчонка. — Это она меня попросила.
«Снежке…»
— Обязательно скажу, — пообещал я.
Волкова вздохнула.
— Зря ты ей сегодня нагрубил, — сказала девчонка. — Галочка на тебя обиделась.
Говорила она тихо, без заметных эмоций.
Я пожал плечами.
— Переживёт.
— Переживёт, — согласилась Волкова.
Кивнула.
— Снежка переживает за тебя, Иван, — сказала Алина. — Спрашивала у меня, что с тобой случилось.