Витя Малеев в школе и дома

– А вы хотели бы, чтоб у вас была сестра или брат? – спросила Лика.
– Хотел бы. Я делал бы для них игрушки, дарил бы им зверей, заботился бы о них. Мама говорит, что я беззаботный. А почему я беззаботный? Потому что мне не о ком заботиться.
– А вы о маме заботьтесь.
– Как же о ней заботиться? Она как уедет на работу, так её ждёшь, ждёшь – вечером придёт, а потом вдруг и вечером уедет.
– А кем ваша мама работает?
– Моя мама шофёр, на автомобиле ездит.
– Ну, вы о себе заботьтесь, вашей маме было бы легче.
– Это я знаю, – ответил Шишкин.
– А вы свою куртку нашли? – спросила Лика.
– Какую куртку? Ах да! Нашёл, конечно, нашёл. Она так и лежала на футбольном поле, где я оставил.
– Вы так когда-нибудь простудитесь, – сказала Лика.
– Нет, что вы!
– Конечно, простудитесь. Забудете зимой где-нибудь шапку или пальто.
– Нет, пальто я не забуду… Вы мышей любите?
– Мышей… ммм, – замялась Лика.
– Хотите, подарю вам парочку?
– Нет, что вы!
– Они очень хорошие, – сказал Шишкин и вынул из кармана коробку с белыми мышами.
– Ой, какие хорошенькие! – завизжала Лика.
– Что ж ты ей моих мышей даришь? – испугался я. – Сначала подарил мне, а теперь ей!
– Да я ей только показываю этих, а подарю других, у меня ведь ещё есть, – сказал Шишкин. – Или, если хочешь, подарю ей этих, а тебе других подарю.
– Нет-нет, – сказала Лика, – пусть эти Витины будут.
– Ну хорошо, я вам завтра других принесу, а этих вы только посмотрите.
Лика протянула руки к мышам:
– А они не кусаются?
– Что вы! Совсем ручные.
Когда Шишкин ушёл, мы с Ликой взяли коробку из-под печенья, прорезали в ней окна и дверцы и посадили в неё мышей. Мышки выглядывали из окон, и на них было очень интересно смотреть.
За уроки я опять принялся поздно. По своему обыкновению, я сделал сначала то, что было полегче, а после всего принялся делать задачу по арифметике. Задача опять оказалась трудная. Поэтому я закрыл задачник, сложил все книжки в сумку и решил на другой день списать задачу у кого-нибудь из товарищей. Если бы я стал решать задачу сам, то мама увидела бы, что я до сих пор не сделал уроки, и стала бы упрекать меня, что я откладываю уроки на ночь, папа взялся бы объяснять мне задачу, а зачем мне отрывать его от работы! Пусть лучше чертит чертежи для своего шлифовального прибора или обдумывает, как лучше сделать какую-нибудь модель. Для него ведь всё это очень важно.
Пока я делал уроки, Лика положила в мышиный домик ваты, чтобы мышки могли устроить себе гнёздышко, насыпала им крупы, накрошила хлеба и поставила маленькое блюдечко с молоком. Если заглянуть в окошечко, можно видеть, как мышки сидят в домике и жуют крупу. Иногда какая-нибудь мышка садилась на задние лапки, а передними начинала умываться. Вот умора! Она так быстро тёрла лапками свою рожицу, что нельзя было без смеха смотреть. Лика всё время сидела перед домиком, заглядывала в окно и смеялась.
– Какой у тебя хороший товарищ, Витя! – сказала она, когда я подошёл посмотреть.
– Это Костя-то? – говорю я.
– Ну да.
– Чем же он такой хороший?
– Вежливый. Так хорошо разговаривает. Даже со мной поговорил.
– Отчего же ему не поговорить с тобой?
– Ну, я ведь девчонка.
– Что ж, если девчонка, так и разговаривать с ней нельзя?
– А другие ребята не разговаривают. Гордятся, наверно. Ты с ним дружи.
Я хотел ей сказать, что Шишкин не такой уж хороший, что он уроки списывает и мне в тетради даже посадил кляксу, но я почему-то сказал:
– Будто я сам не знаю, что он хороший! У нас в классе все ребята хорошие.
 
Глава четвёртая
 
Прошло дня три, или четыре, или, может быть, пять, сейчас уже не помню точно, и вот один раз на уроке наш редактор Серёжа Букатин сказал:
– Ольга Николаевна, у нас в редколлегии никто не умеет хорошо рисовать. В прошлом году всегда рисовал Федя Рыбкин, а теперь совсем некому, и стенгазета получается неинтересная. Надо нам выбрать художника.
 
– Художником надо выбирать того, кто умеет хорошо рисовать, – сказала Ольга Николаевна. – Давайте сделаем так: пусть каждый принесёт завтра свои рисунки. Вот мы и выберем, кто лучше рисует.
– А у кого нет рисунков? – спросили ребята.
– Ну, нарисуйте сегодня, приготовьте хоть по рисунку. Это ведь нетрудно.
– Конечно, – согласились мы все.
На другой день все принесли рисунки. Кто принёс старые, кто нарисовал новые; у некоторых были целые пачки рисунков, а Грачёв принёс целый альбом. Я тоже принёс несколько картинок. И вот мы разложили все свои рисунки на партах, а Ольга Николаевна подходила ко всем и рассматривала рисунки. Наконец она подошла к Игорю Грачёву и стала смотреть его альбом. У него там были нарисованы всё моря, корабли, пароходы, подводные лодки, дредноуты.
– Игорь Грачёв лучше всех рисует, – сказала она. – Вот ты и будешь художником.
Игорь улыбался от радости. Ольга Николаевна перевернула страничку и увидела, что там у него нарисован моряк в тельняшке, с трубкой во рту, точь-в-точь такой же, как на стене был. Ольга Николаевна нахмурилась и пристально поглядела на Игоря. Игорь заволновался, покраснел и тут же сказал:
– Это я нарисовал морячка на стенке.
– Ну вот, а когда спрашивали, так ты не признавался! Нехорошо, Игорь, нечестно! Зачем ты это сделал?
– Сам не знаю, Ольга Николаевна! Как-то так, нечаянно. Я не подумал.
– Ну хорошо, что хоть теперь признался. После уроков пойди к директору и попроси прощения.
После уроков Игорь пошёл к директору и стал просить у него прощения. Игорь Александрович сказал:
– Государство уже израсходовало на ремонт школы много денег. Второй раз ремонтировать некому. Иди домой, пообедаешь и придёшь.
После обеда Игорь пришёл в школу, ему дали ведро с краской и кисточку, и он побелил стену так, что морячка не стало видно.
Мы думали, что Ольга Николаевна теперь уже не разрешит ему быть художником, но Ольга Николаевна сказала:
– Лучше быть художником в стенгазете, чем портить стены.
Тогда мы выбрали его в редколлегию художником, и все были рады, и я был рад, только мне-то, если сказать по правде, радоваться не следовало, и я расскажу почему.
По шишкинскому примеру я совсем перестал дома делать задачи и всё норовил списывать их у ребят. Как в пословице говорится: «С кем поведёшься, от того и наберёшься».
«Зачем мне ломать голову над этими задачами? – думал я. – Всё равно я их не понимаю. Лучше я спишу, и дело с концом. И быстрей, и дома никто не сердится, что я не справляюсь с задачами».
Мне всегда удавалось списать задачу у кого-нибудь из ребят, но наш председатель совета отряда, Толя Дёжкин, упрекал меня.
– Ты ведь никогда не научишься делать задачи, если всё время будешь списывать у других! – говорил он.
– А мне и не нужно, – отвечал я. – Я к арифметике неспособный. Авось как-нибудь и без арифметики проживу.
Конечно, списать домашнее задание было легко, а вот когда вызовут в классе, то тут только одна надежда на подсказку. Ещё спасибо, что хоть ребята подсказывали. Только Глеб Скамейкин с тех пор, как сказал, что будет бороться с подсказкой, всё думал и думал и наконец придумал такую вещь: подговорил ребят, которые выпускали стенгазету, нарисовать на меня карикатуру. И вот в один прекрасный день в стенгазете на меня появилась карикатура с длинными ушами, то есть был нарисован я возле доски, вроде я решаю задачу, а уши у меня длинные-предлинные. Это, значит, для того, чтобы лучше слышать, что мне подсказывают. И ещё какие-то стишки противные под этой карикатурой были подписаны:
«Витя наш подсказку любит,
Витя в дружбе с ней живёт,
Но подсказка Витю губит
И до двойки доведёт».