Свиток Хевреха (СИ)

Матросы грянули хохотом. Даже Паркил порозовел, словно хватил крепкий глоток растирки. Голаф поспешил вскочить на ноги, и Бирессиа поднялась следом, обводя томным и радостным взглядом окруживших ее мужчин.
— Ой, кэп, — она безошибочно угадала капитана нефа, — откуда у вас на корабле такая злая дрянь? Так хорошо все было. И питье ваше. И… Капитан, Капита-ан, — она положила ему на грудь перепончатую ладонь, доверчиво глядя в глаза. — Не люблю я ее… эту мэги Пэй, — глядя на Астру, амфитрита пьяно качнулась, Шкот с удовольствием подставил плечо, осторожно придержал ее за гибкую талию. — Все море дура взбаламутила. А холодно как было! Давайте ее в воду бросим?
— Никак нельзя, уважаемая Бирессиа, — замялся Паркил, теперь ему стало жарко и пот выступил крупными каплями под его мокрой шляпой. — Госпожа Пэй — наша очень важная и… тоже уважаемая гостья, — с достоинством пояснил он.
На помощь ему пришла сама Астра:
— Нет ничего отвратительнее, чем общество безобразной пьяной шлюхи, — с чувством произнесла она, подступив к амфитрите. Кончики пальцев зудели от прилива магического тепла. — Проваливай отсюда! Пока я тебе не помогла!
— Идем, пожалуйста, госпожа Пэй, — Голаф взял ее за руку и направился к каюте. — Тебе нужно отдохнуть. И я хочу…
— Голаф! — окликнула его Бирессиа, обняв за шею Шкота. — Нам есть, о чем еще поболтать!
— В следующий раз, милейшая, — задержавшись у двери, рейнджер отпустил ей прощальный поклон. — Обязательно.
— Приходи чаще к морю, думай обо мне, и я приплыву, — опустив глаза, неуверенно сказала амфитрита. — А эта высушенная мэги… завладеет моим прекрасным Коралиссом… Он все время думает о ней! О-о!.. — она округлила маленький рот, губы ее задрожали, прозрачные глаза заблестели от слез. — Я еще покажу ей!
— Голаф, я понимаю, что она пьяная дура, но она слишком разозлила меня! — заломив руки, Астра прошлась по каюте. — И ты хорош! Лапал ее с таким удовольствием! Надо было только видеть, сколько блаженства было на твоей роже! Нет, я вернусь сейчас и любезно столкну ее в море! Даже фаерболлом не поджарю из доброты.
— Не надо. Ты и так много полезного сегодня сделала, — Брис обнял ее, поднял на руки и отнес к дивану. — Ты же знаешь, что куда приятнее мне трогать тебя, — его пальцы осторожно коснулись ее оголившегося бедра. — А кто такой Коралисс?
— Откуда мне знать, — прикрыв глаза, она погладила его ладонь. — Понятия не имею, что несет пьяная дрянь.
Астра прижалась к груди рейнджера, и их губы соединились. Брис слышал звонкий голос амфитриты, дружный смех команды «Фарилии» и все еще побаивался, что у мэги может снова возникнуть желание продолжить ссору с чудаковатой морской девой.
— Ты обещала мне рассказать дальше о Варольде и короне Иссеи, — сказал он, то ли действительно проявив неожиданный интерес к той истории, то ли стараясь отвлечь Астру от происходящего на палубе.
— Тебе действительно интересно? — Астра тихонько потянула его локон. — Хочешь, я почитаю вслух тот старый либийский свиток?
— Хочу. А еще знаешь, что… — Голаф встал и открыл крышку ее дорожного сундучка. — История этой Черной Короны и храм на Карбосе, куда стремится Давпер, связаны каким-то образом. Я помню их разговор в «Красном крабе». Только мало из него что понял. Прошу, — он протянул ей желтый пергамент, перевязанный атласной лентой.
— Храм на Карбосе построен либийцами много тысячелетий назад. Они поклоняются какому-то морскому чудовищу, якобы прародителю нагов, имя которого Аасфир, — Астра развернула начало свитка, положив его на колени. — Подлинная история Кэсэфа и гибели нашего мира, — прочитала она завитки, выведенные багровой краской, почти не выцветшей за столько лет, развернула свиток шире и продолжила: — «Я, Ксаррокс, последний оставшийся в живых жрец Иссеи, пишу эти строки, не надеясь уже ни на что для себя лично, но лишь робко мечтая о возвращении былого величия Либии…» — мэги на минуту замолчала. — Тебе это действительно интересно, Голаф?
— Если бы я знал их язык, то прочел бы уже давно, — рейнджер устроился рядом с ней, придерживая пергамент.
 
— Тогда я с удовольствием сделаю это для тебя, — Астра склонилась над свитком и продолжила читать дальше: — «Прекрасна была Либия, могущественная страна, простирающаяся от щедрого Южного Моря до бесконечного Океана. Иссея покровительствовала нам, своему любимому народу, и процветали науки и ремесла, либийские корабли заходили в варварские пределы, привозя неведомые и странные товары из самых отдаленных пределов Гринвеи. Огромные стада скота паслись на травяных равнинах, и густые леса шумели, вознося хвалу Иссее — Дарующей Жизнь. В Великий Храм Иссеи, что на Белых Холмах, несли подношения и либийцы, и пришлые. Статуя богини благосклонно смотрела на них, складывающих цветы и плоды у подножия, а жрецы не прекращали благодарственной молитвы.
А что осталось сейчас? Разрушен Великий Храм, погребен под песком, и каждая песчинка, пересыпающаяся по священным холмам, кажется Песком Времени, который хоронит мертвых. Из всего множества жрецов остался только я один, да и то, очевидно, не задержусь надолго. Я слаб, стар. В Храме не осталось пищи, и лишь тонкая струйка воды, вытекающая из разбитого мраморного бассейна, поддерживает мою жизнь.
Я умираю, и знаю это. Но я тороплюсь записать историю Черной Короны, в надежде, что когда-нибудь явится маг или воин великий силой и душой, который сможет вернуть Корону в Великий Храм. И тогда, обещанием богини, возродится моя страна, и Пески Времени отступят, а зеленые травы вновь поднимутся над равнинами.
Не знаю, кто ты, читающий мои записки, но прошу тебя — помоги несчастной стране, глупостью и жадностью одного человека, обратившейся в пустыню. Великая награда ждет тебя в возрожденном Храме. Сама Дарующая Жизнь сойдет, награждая тебя пресветлой милостью своей.
Аррисы, деревушки, затерянной в либийских горах, нельзя было найти даже на лучших картах, сшитых из многих телячьих кож, настолько она была мала и бесполезна. Но именно оттуда пришло самое большое несчастье Либии, ее черное проклятие. Так же, как крошечное семя порождает огромное дерево, так и безвестная Арриса породила Великого и Темного, имя которого я не хочу произносить, но о котором мне придется все же говорить.
Однажды в Аррису забрел наг-предсказатель, змеетелый колдун, жрец красноглазой Маро. Он увидел Кэсэфа, мальчишку-козопаса, и склонился перед ним, серея в почтении, словно пепел прогоревшего костра.
— Этот мальчик зажжет мир! — предсказал наг.
Деревенские жители смеялись над змеетелым, говоря, что к нему перешло безумие его бога, но наг бросил руны, и выпали знаки Старшего Фрутарха, переливаясь золотом и алым на черных камнях. Трижды колдун бросал руны, трижды выпадали знаки Старшего Фрутарха: руна Феу была первой, за ней следовала руна Уруз, и дальше шли руны Ансуз Ас, Тейваз Тюр, Дагаз и Перт.
И наг открыл Окно, показав Кэсэфу свое предвидение. Шли воины, взбивая клубы пыли, видимые издалека угрожающими серыми тучами, впечатывая высокие сандалии в дорогу; колыхались над войском хоругви, взметнувшись к небу; и перед войском гарцевал черный конь, словно вышедший из темного царства Маро, а всадник его, одетый в черный балахон колдуна, с алой каймой по краю, мрачно смотрел вперед, как будто видел за поворотом пыльной дороги нечто жуткое и угрожающее. И взлетел крик над войском, затрепетав перебитым птичьим крылом под облаками, славили воины своего предводителя, величайшего мага Либии — Кэсэфа. В руках знаменосца, едущего вслед за черным всадником, поднялся стяг, поднялся высоко, словно намереваясь пронзить самое солнце, и развернулось тяжелое полотнище, золотое с черным, а посреди него огненно сверкал глаз Маро.
Ушел тогда Кэсэф из Аррисы, следуя за своей мечтой, за своим предназначением. И стал он величайшим магом и последним правителем Либии, как и было предсказано. Его воины покорили многие земли, присоединив их к стране. Но не было радости у Кэсэфа, который хотел жить долго, чтобы не сказать — вечно, был он мрачен и безмолвен, глядя красными глазами вдаль. Тогда опять пришел к нему наг-предсказатель, ничуть не изменившийся с тех давних времен, когда они встретились в горной деревушке. Сказал, поклонившись, змеетелый магу, что сможет он вернуть молодость и увеличить неимоверно его колдовские силы, если завладеет Черной Короной Иссеи. Кэсэф смеялся над желтокожим, называл его святотатцем, но мысль о Черной Короне оказалась зерном, которое пускает длинные корни, а плод выросшего растения стал ядовит.