Криптонит (СИ)

Когда я начинала говорить эти ядовитые, саркастичные слова — я, которой затыкали рот на этих фотосессиях, будто снова чувствовала себя собой. И какое же несравнимое удовольствие мне доставляло видеть возраставшее бешенство на её излишне красивом, но постаревшем лице — я чувствовала власть над ней.
— Да ты посмотри на себя! Это называется «модель»?
И швырнула на столик распечатанные фотографии. Мой взгляд машинально упал на одну из них — и у меня застряли все мои многочисленные слова в сжатой глотке.
Завитые светлые волосы. Красивые черты лица, правильные, но интересные, резкие — то, что хорошо продавалось, поэтому меня и взяли. Иногда я смотрела на свои фотографии и застывала, чувствуя нечто скользкое и противное внутри. Будто я забывала, кто я. Будто мне показывали не меня, а что-то другое, изуродованное чужими пальцами, чужими вырвиглазными нитками. Я смотрела на зажатую испуганно костлявую девчонку в короткой юбке и расстёгнутой белой рубашке, которая корчилась в сексуальных позах, и мне становилось тошно.
Я разъярилась, как и всегда, когда видела любое проявление своего несовершенства.
Мне сказали, что я буду лицом Гуччи, лицом Дольче и Габбана, а теперь превратили меня в полное убожество. К чёрту их.
Даже не застегнув блузку, я пошвыряла вещи в сумку. Ира, сжав губы, завертелась вокруг меня, начав истерично что-то кричать, но на моём лице уже была каменная маска и я полностью закрыла клапан восприятия чужих слов. Родителей это всегда бесило — как я легко, по щелчку пальцев абстрагировалась от остального мира, оставаясь глухой и слепой. Мне кажется, это крайность всех шумных в детстве людей. Когда тебя долго не слышат, в подростковом возрасте ты становишься ничем.
— Юля! Юля, чёрт тебя подери! И куда ты собралась! Сучка поганая, — вдруг прошипела она. — Водитель тебя не повезёт, будешь пешком добираться, слышишь?
— Мне плевать, — ответила я, отправив ей осознанный взгляд. — Я больше здесь не появлюсь.
Она что-то ещё выкрикнула мне вслед, но я послала ей средний палец, не оборачиваясь, и каждый шаг давался мне легче предыдущего, несмотря на ноющие от шпилек ноги.
Тогда я была так счастлива — у меня на лице играла улыбка (я чувствовала её болящими мышцами на лице). Я представляла, что мне больше никогда не придётся быть цирковой обезьяной.
Но что-то во мне безобразно корчилось и кряхтело, краснело, пыхтело, выворачивая меня наизнанку, когда в голову приходили те уродливые фотографии, и в глубине души я понимала, что это самообман. Передышка.
Я никогда не уходила, если уже начинала подъём в гору.
  *
— Ого! — присвистнула Вера, окидывая меня насмешливым и восхищённым взглядом. — У вас сегодня, я так понимаю, нюдсы.
Я встретила её на широком подоконнике в туалете — там, где она прогуливала физику, математику и добрую половину предметов и где мы вместе прогуливали физкультуру. Мы сидели на нём, поставив ноги на батарею и хихикали над тем, какие наши одноклассники дебилы. Хихикали над всем. И дымили в окно в молчании.
Она обратила ко мне худое лицо — и зелёные глазищи вцепились в меня. Иногда они могли быть довольно пугающими, когда она впивалась ими в наших дебилоидных пацанов и посылала их в причинное место, но я видела их хитрыми — или наивными и огромными, стоило мне рассказать очередную байку со своей так называемой работы. «О боже, неужели…»
Сейчас в туалете тоже пахло табаком. Она была в своих потёртых джинсах, а на коленях у неё лежал неизменный блокнот с исписанными рифмованными строчками.
— Не спрашивай, — закатила я глаза и попросила пальцем у неё сигарету. У нас была своя система жестов — два раза махнуть указательным значило «дай покурить». Красные мальборо. Я закашлялась, потому что хотела скурить сигарету побыстрее — мне необходимо было попасть на физику.
— Выглядишь классно. Ильич сдохнет, пуская на тебя слюни, — хмыкнула она.
После таких фотосессий я слышать не могла о своей красоте. Мне хотелось убить кого-нибудь об стену.
— Заткнись, а, — слишком резко выпалила я, хотя хотела бросить это как шутку. Вера непонимающе и испуганно посмотрела на меня — птичка, которая и так боялась чирикать. Тогда у меня между рёбрами что-то кололо. Будто на некоторые вещи я просто не имела права, но продолжала их делать. Как преступница.
 
Не глядя на неё, я вернула ей недокуренную сигарету и, скомкано попрощавшись, побежала на физику — чувствуя, что всё ещё задыхаюсь. Коридоры казались нескончаемыми. Наконец я нашла нужный кабинет.
И застыла на несколько секунд. В эту дверь я всегда боялась стучать.
Потом разозлившись на себя, я всё-таки дёргаю за ручку и вхожу. Десятки кислых лиц обращаются ко мне.
Такие моменты я помню отчётливо, будто я нахожусь там. Потому что в пределах этих дверей я становлюсь острой и колючей, проволокой, и пространство вокруг меня будто тоже обостряется, режет как нож.
Я с разбегу вмазываю в него свой взгляд. Сначала в чёрные татуировки на предплечьях, видимые из-за короткого рукава, затем в джинсы, потом в короткие тёмные волосы, и только потом промеж глаз. Не в них.
Он незаинтересованно смотрит на меня, но я уже жду почему-то грома и бури. Жду, с вызовом глядя на него, но трясясь внутри.
Гром и буря — вот из чего он был сделан. В свои семнадцать я постоянно думала об этом — что у него внутри. Тогда мне казалось, он был создан, чтобы мне было страшно и неуютно.
— Извините за опоздание, Александр Ильич, проспала, — выпаливаю я, заставляя голос звучать громче.
— Я не слышал стука, — кинул он низким голосом в полной тишине. Когда он говорил, все подавленно молчали. На его уроках тоже молчали — только за пределами этих дверей позволяли себе много, много разных слов. Я задрожала от злости, которая приближалась ко мне неконтролируемыми всплесками. Но выплеснуть я их могла только своими громкими шагами и излишне громким стуком.
Тогда у меня была непереносимость Александра Ильича. Аллергия, поэтому тело реагировало порой странно и непредсказуемо.
— Извините, — с нажимом произнесла я, держа спину прямо. Я не могла позволить себе превратиться в жижу под его равнодушными голубыми глазами. Как стоячая вода подо льдом.
— Проходите, Юдина. И застегните рубашку.
Когда непослушные после холода и ослабевшие пальцы неуклюже (боги, впервые я делала что-то неуклюже) застёгивают пуговицы, лицо медленно начинает покрываться краской. Я бросила на него беспомощный взгляд — это получилось совсем бесконтрольно, я не хотела.
В ответ натолкнулась лишь на холод, скрывающий на дне неприязнь, или даже нечто похожее на отвращение, будто он смотрел на червяка. И испуганно отвернулась. Он подумал, что я специально его соблазняю?..
Я спряталась за волосами.
Проверяли домашнее задание, которое я, конечно же, не успела сделать. И конечно же, он меня спросил. Тогда случалось много того, о чём я думала с ужасом — будто сама судьба макала меня дерьмом с головой. Сейчас многие говорят, что всё зависит от твоего настроя и программ в голове, но тогда я об этом не думала — больше задумывалась о том, как драться с миром.
— Юдина, вы готовы? — кинул он мне, приподняв подбородок, отчего казалось, что свысока. Он расслабленно сидел на стуле, крутя в пальцах ручку. Журнал открыт. Он всегда выглядел так, будто он тут невзначай с этими прозрачными глазами смотрит, но не видит — будто ему на всё плевать, и когда он появился здесь полгода назад, нас это обмануло. Ему действительно на всё насрать — но он был запрограммирован на то, чтобы вызывать у людей ненависть.
Я уткнулась ему взглядом куда-то в острую скулу, закусив щёку изнутри. Хотелось скулить. Что он, чёрт возьми, здесь делает? Мише бы он понравился. Идеальный типаж.
Он не подходил этому месту — но ровно до того момента, как не вставал у доски и не начинал объяснять закон относительности или ещё что-нибудь.
— Нет, — хрипло сказала я.
— Я думал, вам нужен хороший средний балл, разве нет? — приподнял он бровь, после того, как сделал пометку в журнале. И мимолётом посмотрел на меня, припоминая один дурацкий момент, когда я подошла в прошлом году, пытаясь его уговорить поставить мне пять. Сейчас я понимаю, как дебильно это выглядело. Но тогда он точно также приподнял бровь.