Наполеон и Гитлер
В 12 лет ему впервые посчастливилось увидеть оперу «Лоэнгрин». «Я был сразу же очарован. Мое восхищение искусством байройтского маэстро не знало границ. Снова и снова меня тянуло в театр слушать его оперы». Время возникновения у него первых политических амбиций Гитлер относит к тому моменту, когда он увидел постановку «Ринци», в завязке сюжета которой лежит трагедия римского трибуна. «Тристан», по мнению Гитлера, являлся лучшим произведением Вагнера. В январе 1942 года на него нахлынули ностальгические воспоминания: «В начале этого века существовали люди, которых называли вагнерианцами. У поклонников других композиторов такого специального термина не было. Какую же радость доставляла мне каждая работа Вагнера!» Адольф ходил в Венскую государственную оперу всякий раз, когда мог себе это позволить. Трудно преувеличить влияние творчества этого композитора на Гитлера, который Сравнивал его с Фридрихом Великим и Мартином Лютером, благодаря Вагнеру Гитлер смог в какой-то мере ощутить пульс творческой жизни Германии начала двадцатого века, в атмосфере которой доминировали Шопенгауэр и Ницше. Вагнер первым из них с энтузиазмом воспринял интерпретацию музыки как непосредственного языка воли, и не случайно Ницше посвятил свой труд «Рождение трагедии» Композитору. Хотя и косвенным образом, но именно от Ницше фюрер перенял свое отрицание того, что позднее стал называть «изнеженной, иудейско-христианской этикой жалости». И это несмотря на то, что сам философ презирал национализм и антисемитизм точно так же, как он стал вскоре презирать и самого Вагнера.
Юному Адольфу необычайно импонировало вагнеровское сочетание эгоизма, цинизма и романтизма. Первое известное увлечение Гитлера походило больше на фантазию, Серьезно заболев, его мать переехала в Урфар, пригород Линца. И вот здесь, гуляя однажды с Кубичеком, Адольф увидел высокую, как статуя, белокурую девушку, «настоящую валькирию». Он тут же признался Кубичеку: «Я влюблен в нее». Эта девушка была на два года старше его, ее звали Стефани Янстен, до этого она уже училась в Мюнхене и Вене, и за ней толпами ходили обожатели. Не миновала эта участь и Гитлера, который стал, как собачка, следовать по ее пятам, и однажды во время праздника цветов она бросила в него розу, но он так и не посмел заговорить. Правда, затем написал ей, что он собирается поступить в академию изящных искусств, что она должна ждать, пока он не вернется и не женится на ней. Девушку это письмо сильно озадачило, поскольку отправитель был ей совершенно неизвестен. Адольф сочинял стихи в ее честь и месяцами мечтал о ней. Кубичеку он даже сказал, что подумывает о том, не утопиться ли в Дунае, но это было невозможно: по мысли Гитлера, такой акт следовало совершить вместе, а девушка даже не знала о его существовании. И реализация этого плана натолкнулась на непреодолимое препятствие.
Вена, в которой он оказался, была столицей многонациональной империи, округлявшей свои владения путем заключения междинастических браков. Она являлась преемницей старой Священной Римской империи, но в тоже время была первым современным многонациональным государством, различные части которого образовали органичное экономическое единство, несмотря на тот факт, что многие народы этой империи испытывали друг к другу неприязнь. Полная феодальной помпезности, возглавляемая древней августейшей династией и управляемая высокомерной заносчивой аристократией, Вена была в то же время городом Фрейда, Густава Климта и Оскара Кокошки, Рихарда Штрауса, Малера и Альбана Берга, Роберта Музиля, Гуго фон Хофманшталя и Карла Крауса. И все же юный Гитлер находил мало поводов для восхищения, хотя и признавал определенные блеск и шик, отличавшие этот город.
В центре и во внутреннем городе хорошо чувствовалось биение пульса империи с населением в 52 миллиона человек. Вена была полна опасного очарования государства, состоящего из многих, совершенно разных национальностей. Ослепительная роскошь двора, как магнитом, притягивала к себе интеллект и богатство со всей империи... Вена представляла собой зрелище, которое заставляло думать о ней, как о королеве, восседающей на троне, чей властный жест объединял разноязычный конгломерат, живший под скипетром Габсбургов.
Но, по словам Гитлера, «бьющее в глаза великолепие столицы затмевало печальные симптомы слабоумного упадка и гниения, которым характеризовалось в целом состояние дел в государстве».
Ужасающее впечатление на Гитлера производил рейхсрат (парламент). «Бурное скопление людей, которые отчаянно жестикулируют и орут друг на друга, а какой-то жалкий старикашка звонит в колокольчик и изо всех сил старается, навести порядок, призывая парламентариев вспомнить о чувстве собственного достоинства». Гитлер не мог удержаться от смеха. В следующее его посещение палата была пуста, если не считать нескольких зевавших от скуки депутатов. Он признавался позже: «В свете моего тогдашнего отношения к дому Габсбургов даже саму мысль о диктатуре я рассматривал как преступление против свободы и разума». В то время Гитлер не видел альтернативы парламентской системе. Он Сделал вывод: «Если парламент и бесполезен, то Габсбурги еще хуже». Нет сомнений, что своей ненавистью к демократии Гитлер обязан тому, что ему довелось наблюдать здесь в начале этого Века.
В «Майн кампф» Гитлер пишет о бедности в Вене. «Здесь в яростном контрасте смещались ослепительная роскошь и отвратительная нищета... Тысячи безработных слоняются без дела перед дворцами на Рингштрассе; бездомные ютятся в грязи и мраке под мостами... И даже сегодня (1923 год) я не могу без содрогания думать об ужасных трущобах, в которых прозябали люди, о ночлежках и обо всех других проявлениях темных сторон жизни».
Он знал, о чем говорил, но все это ему пришлось испытать по своей вине. Он отказался от какой-либо иной карьеры, кроме архитектуры или живописи. Вторая попытка поступить в академию в сентябре 1908 года также закончилась неудачей: его рисунки были отвергнуты как не соответствовавшие стандартным требованиям. Чашу позора и унижения пришлось испить до дна. Однако вместо того чтобы попытаться найти работу (а ведь ему не составило бы особого труда устроится клерком или приказчиком в магазин), он обрубил все связи со своими многими друзьями, снял комнату, в другом месте и принялся изучать политику. Больше всего его привлекали деятели, исповедовавшие крайний германский национализм. К ним принадлежали Карл Люгер — мэр Вены и лидер христианско-социальной партии, лишенный сана монах-цистерцианец Йорг Ланц фон Либенфальс - приор «Ордена Нового Храма» и Георг Риттер фон Шенерер - руководитель пангерманского движения. Все трое были ярыми антисемитами. Молодому человеку, скатившемуся вниз по социальной лестнице, у которого были развенчаны все его иллюзии о собственной значимости, чувство превосходства над кем-нибудь, не говоря уже о евреях, давало возможность самоутвердиться. Его собственные отчаянные обстоятельства породили в нем экстремизм. Отречение Шонерера от Габсбургов и от католической веры также нашло отклик в его душе, хотя он был еще не совсем готов к тому, чтобы отказаться от религии, столь дорогой его любимой матери.
Нельзя с полной уверенностью утверждать, что, как и у молодого Наполеона, формирование мировоззрения Гитлера шло в ногу со временем. Существовало противоречие между широтой и глубиной познания Адольфа, почерпнутых им из книг. И здесь не имеет значения, читал ли он запоем, пожирая книги, как он утверждает, или просто вбирал в себя информацию из популярных журналов и книг. Совершенно ясно одно - его чтение было бессистемным и непоследовательным. Если он в поэзии восхищался Гете и Шиллером, то в прозе его вкусы были до удивления примитивными. Доказательством этому служит его увлечение детскими приключенческими романами Карла Мая о ковбоях и индейцах.
Хотя юный Адольф и не соглашался с программой Карла Люгера, предусматривавшей спасение габсбургской империи через возрождение Вены, и сожалел о том, что его христианско-социальная партия является «антисемитской лишь внешне», тем не менее на него произвела впечатление искусная тактика Люгера. Он сравнивал ее с неуклюжими и топорными приемами Георга фон Шонерера. Люгер «видел слишком отчетливо, что в нашу эпоху высшие слои общества утеряли свою политическую боевую мощь... В качестве социальной опоры для своей новой партии он избрал тот средний класс, которому грозит уничтожение». Его поражала хитрая политика Люгера в отношении католической церкви и то, как ему удавалось привлекать на свою сторону многих молодых священников. «Особым талантом доктора Люгера», по мнению Гитлера, являлся «его редкий дар проникать в природу человека и всегда принимать людей такими, какими они были, не приписывая им каких-то несуществующих благородных порывов».