Когда распахиваются крылья (СИ)

      – И они нас не увидят?
      – Нет. Мы опять в режиме Бога. Нас никто не видит и не слышит.
      – Даже если я буду кричать?
      – Даже если ты будешь кричать, – кивнул Гоша. – Только учти, что я-то тебя слышу и в этом режиме.
      Я смутился и замолчал. Наверное, пора прекращать орать на него.
      Потянув ручку, я открыл ворота и осторожно вошёл во двор. Огромный пёс, всегда облаивавший меня из-за забора, когда я приходил к Мишке, даже не шелохнулся, свернувшись в клубок на крыше конуры. Я аккуратно обошёл его по как можно большей траектории и по таким же гнилым доскам, как и на улице, стараясь лишний раз не шуметь и не топать, направился к входной двери на веранду. Гоша шёл рядом, не оставляя следов на тёмной грязи, смешанной со стоптанной травой.
      Тёмкин двор был большой, намного больше нашего, и был похож на сам дом – вроде и не старый и не разваленный, но явно недоделанный – забор с новыми, но криво сколоченными досками, кособокая калитка, висящая на одной петле, скамейка, сложенная из кирпичей и грубой, даже не обработанной доски, то тут, то там разбросанные кучки не прикрытых плёнкой досок, из которых, кажется, хотели что-то сделать, но так и оставили – судя по их посеревшему виду. Я передёрнулся – все-таки наш двор, в котором Женька каждый день разбрасывал свои игрушки, но в котором все равно каждая вещь была на своём месте, мне нравился больше.
      Погрузившись в свои мысли и напрочь забыв о Гоше, я прошёл мимо скамейки, как вдруг тёмное пятно на ней, которое я принял за комок одежды, вдруг пошевелилось и громко и сыро откашлялось, как будто хотело выкашлять лёгкие. От неожиданности я подпрыгнул, сапогом соскользнул с гнилого тротуара и приземлился задом в грязь.
      – Чтоб тебя…
      – Решил охладить реверс? – невозмутимо спросил Гоша, подавая мне руку.
      – Не смешно! – возмущённо выпалил я, вставая и отряхиваясь. – Почему не предупредил?
      – Потому что с одним из главных героев пьесы ты должен познакомиться сам.
      – А кто это?
      Но Гоша не успел ответить – чёрное пятно встряхнулось, крякнуло и тяжело поднялось со скамьи. Под тёмной шапкой проступили слегка размытые знакомые черты.
      – Это дядя Толя? – удивлённо проговорил я, забыв даже снизить тон. – Отец Тёмки? Почему он здесь?
      – Потому что бутылка самогона, которую они распили вдвоём с Петровичем, ударила, как фашист, подло и в спину, когда он уже почти пришёл домой.
      – А почему его никто не занёс домой?
      – Наверное, потому что когда Толя самозабвенно борется с фашистами, лучше не попадать под горячую руку.
      Я не выдержал и хихикнул. Гоша невозмутимо посторонился, пропуская меня вперёд, и мы осторожно зашагали за Толей. Это было непросто – он, по-видимому, использовал методику запутывания следов, делая один шаг вперёд и три назад или вбок, так что я несколько раз тюкнулся носом о его тулуп. Когда он в очередной раз взмахнул руками, как балерина, и накренился в сторону, я опять прыснул – сочувствия к нему или к Тёмке в моем сердце не было ни капли. Они наверняка друг друга стоят – папаша и сын.
 
      Тем временем Толя дошёл до порога и, шумно выругавшись, стащил с себя высокие резиновые сапоги, разбросав их по улице. Потом он, нашарив рукой выключатель на стене и включив яркий, режущий глаза свет, с третьей попытки протиснулся в дверь и попытался подняться по скользким крашеным ступеням вверх. Раздался какой-то шорох, Толя, держась за стену, потряс ногой, к которой прилипло что-то белое и сильно шуршащее.
      – Это что за?.. – выругался он и наклонился, трясущимися пальцами подбирая с пола какой-то белый в чёрную полоску пакет. Я автоматически присмотрелся: в пакете было что-то тяжёлое, он безвольно висел на вытянутой руке Толи. Как будто кто-то хотел спрятать что-то очень важное за бордюром лестницы, чтобы никто не нашёл. Интересно, что там?
      Дядя Толя, видимо, задался этим же вопросом и, раскрыв пакет, заглянул туда носом, а потом со стоном отвращения вынырнул и высыпал все содержимое на пол. Я присмотрелся и снова хихикнул: на полу были Тёмкины ботинки, которые сегодня разлетелись на части после его звёздного выхода с петардой. Неудивительно, что дядя Толя отшатнулся – представляю, какой там запашок.
      Отец Тёмки уже хотел пройти мимо, как вдруг бросил случайный взгляд на ботинки. Он тут же присел и подобрал один из них. Потом осмотрел со всех сторон и потянул за подошву, которая держалась на одном каблуке. С жалким скрипом она отвалилась окончательно и осталась в руке. Толя некоторое время тупо смотрел на неё, наверное, пытаясь собрать путающиеся мысли, а потом громко выругался и, сжав ботинок и подошву в кулаке, твёрдо и прямо пошёл вперёд, как будто не был пьяный до поросячьего визга за несколько секунд до этого. Я оглянулся на Гошу: нам надо идти за ним? Гоша кивнул: именно за этим мы сюда и пришли. Я равнодушно пожал плечами и поднялся по ступенькам за Толей.
      Дверь в комнату громко заскрипела ночной птицей, отчего я передёрнулся. По спине побежали противные острые мурашки, а на душе почему-то заскребли кошки. Я вдруг осознал, что не хочу проходить в комнату вместе с Толей. Я в нерешительности остановился, но позади меня легонько толкнул в плечо Гоша, и мне не оставалось ничего другого, как перешагнуть порог, войти и окунуться в сонную и душную тишину незнакомого мне дома.
      После яркого света веранды в комнате было очень темно, я даже не смог разглядеть, куда делся Толя. Старательно водя руками, я почти вслепую прошёл вперёд, запутался в тонкой занавеске, которая, видимо, отделяла комнату от прихожей и чуть не уронил её на себя. Хорошо, что рядом был Гоша – выпутав меня из занавески, он посторонился, снова пропуская меня вперёд.
      – Я ничего не вижу! – прошептал я. – Куда делся дядя Толя?
      – Можешь не шептать, тебя все равно слышу только я, – громко сказал Гоша, а потом мрачно добавил: – Сейчас все будет.
      На миг в комнате застыла тишина. Потом раздался лёгкий шорох где-то в стороне, и на весь дом вспыхнул яркий электрический свет – дядя Толя нажал на выключатель, осветив нас с Гошей, и, не обратив двух посторонних в его доме никакого внимания, прошёл к другой занавеске, которая, по-видимому, отделяла эту комнату, от другой, крошечной и похожей на чулан. Тут же в глубине комнаты что-то сонно завозилось. Я посмотрел туда – там в углу на диване спала мать Тёмки. Она тяжело подняла голову от подушки, пытаясь спросонья разглядеть, что случилось, но, увидев, что Толя пошёл в противоположную сторону, рухнула в подушку и закрылась одеялом – видимо, снова уснула. От шагов её мужа новенький дом затрясся и загудел, как старая стиральная машина, дрогнул старый комод, в его потускневшем зеркале пробежал блик и ударил мне прямо в глаз. Я поднял взгляд на зеркало и увидел два портрета, висящие на противоположной стене. Я оглянулся и присмотрелся: не портреты, а две старые фотографии под стеклом, отражающим блики. На одном портрете – красивая молодая женщина с мягкими чертами лица и короткими волнистыми волосами, на другом – широкоплечий мужчина в военной форме и с грудью, сплошь увешанной медалями.