Когда распахиваются крылья (СИ)

      Гоша хохотнул.
      – Нет, балда. Божественную. Мировую. Вселенскую.
      – Я… я не понимаю… Извините…
      – Хватит уже извиняться! – не выдержал Гоша. – Я же сказал – на ты! На вы со своими учителями общайся. Ты должен понимать: если ты откажешься от своей суперспособности, никто больше не сможет забирать себе неудачи других людей. Ты согласен на это?
      Я подумал о маме и Женьке. О папе. А потом о Тёмке. Завтра он наверняка устроит мне весёлый день и растреплет всем, как я мордой приземлился в навозную лужу. И я даже не смогу дать ему сдачи – не будучи уверенным, что не приземлюсь в такую же лужу второй раз. В конце концов, вилы падают на меня не каждый день. А проткнутая гвоздём нога быстро зарастает, вон уже сейчас я её почти не чувствую. А Тёмка ещё долго трепаться будет – явно дольше, чем рана от ржавого гвоздя.
      – Да, – твёрдо сказал я. – Я согласен.
      Гоша ещё несколько мгновений побуравил меня взглядом, а потом пожал плечами:
      – Хорошо. Твоя жизнь, твоё право. Твоя свобода. Так ты точно согласен?
      Я, чуть помедлив, кивнул, внутренне готовясь к какому-нибудь светопреставлению.
      Гоша картинно поднял руку, соединил безымянный и большой пальцы. Я зажмурился. Мышцы на лице, спине и ногах почти свело от напряжения. Я не верил, что сейчас произойдёт то, о чём я мечтал с восьми лет. Пара секунд прошло в жуткой давящей тишине.
      Потом раздался осторожный голос Гоши:
      – Так ты точно уверен? Ты принимаешь на себя ответственность?
      Мышцы на ногах свело так, что я чуть не упал на колени. Он ещё спрашивает?!
      – Да! – закричал я, и в оглушительном звуке моего голоса отчётливо раздался короткий громкий щелчок, как будто слившийся с ударом моего сердца.
      Ещё один удар. Второй. Третий. Мои ноги и спина все-таки не выдержали, и я упал на колени. И… ничего не случилось!
      Я для верности подождал ещё некоторое время, а потом осторожно открыл сначала правый глаз, потом левый. Вокруг ничего не изменилось: Гоша так же, как и несколько минут до этого, сидел на скамейке, оперевшись спиной на довольно шелестящую черёмуху, и смотрел вдаль.
      Подождав, когда мне объяснят, что случилось, и так ничего и не дождавшись, я, осмотревшись, поднялся на ноги. Гоша никак на это не отреагировал. Я подошёл и сел рядом с ним.
      – Это все? – после недолгого молчания спросил я. – Я теперь не супергерой?
      Гоша ответил не сразу. Он долго смотрел на утопающие в темноте и тумане поля, а потом повернулся ко мне и проговорил:
      – Да. Теперь ты не супергерой. Ты сделал свой свободный выбор. И теперь только тебе нести за него ответственность.
 
      Я облегчённо опустился спиной на сырой ствол черёмухи. Кто бы знал, что это будет так легко. Значит, теперь я не неудачник?
      – Да, теперь не неудачник, – рассеянно повторил Гоша мои мысли, – теперь в тебе столько же удачи, сколько и в других моих творениях.
      Я полной грудью вдохнул ночной прохладный воздух и вдруг понял, что в жизни не нюхал ничего более крутого, пробирающего до самых пальцев на ногах.
      – Чувствуешь? – довольно спросил Гоша. – Дыши глубже и запоминай. Это запах твоей свободы. Твоего свободного выбора. Думаю, ты раньше его не ощущал.
      В груди все ещё сильно саднило, но я не посмел просить его снова включить «лампочку». Вместо этого я смотрел в темноту, всей грудью дыша упоительным воздухом с растворённым в нём золотистым запахом свободы.
      Не знаю, сколько времени прошло, когда Гоша вдруг встрепенулся.
      – Слушай, Вася, а ты чего ещё не дома? Детское время прошло ещё два часа назад!
      Я хотел возмутиться, что это не я и что если бы не пришёл Гоша, я бы уже несколько часов назад был дома, но парень поднял указательный палец, как будто заставляя к чему-то прислушаться. Я тут же замолчал и удивлённо огляделся, не понимая, кому ещё забрело в голову прогуляться по краю деревни в такой поздний час. Но, как ни старался, я ничего не различил, ни одного шага. Я удивлённо повернулся к Гоше за объяснениями и разглядел его лицо. Он снова улыбался, озорно, как нашкодивший мальчишка. Он высоко поднял руку и, когда я понял, что произойдёт дальше, и успел слабо вскрикнуть: «Нет!», – громко щёлкнул пальцами.
      Я тут же провалился в густую масляную черноту и уже ничего не видел.
 * * *
      Сон все никак не уходил, прилипнув ко мне, как засохшая гречка к тарелке. Я резко просыпался и тут же засыпал, и так несколько раз, а будильник все не звенел. «Может, телефон выключился?» – подумал я в полузабытьи. Ну и ладно, просплю, и в школу не надо будет сегодня идти. Потом как-нибудь догоню. Я плотнее укрылся одеялом и повернулся на другой бок, тут же об этом пожалев. Тихие голоса мамы и папы из кухни стали отчётливее, и я уже мог разобрать все, о чём они говорят.
      – Женька все ещё спит? – спросил папа. – Что-то сегодня долго, обычно уже в шесть часов начинает носиться по комнате.
      – Вчера, наверное, набегался, – ответила мама, перебирая кастрюли в печке. – Вечером пришёл с ног до головы грязный, как цуцик. Пришлось снова в баню вести, щёки отмывать.
      Папа захихикал при слове «цуцик», наверное, представил Женьку вчера, но тут же замолк – наверняка под суровым взглядом мамы. Некоторое время с кухни доносился только звон посуды да скрип двери: папа несколько раз выходил и заходил, вынося еду Жулику. Потом раздался плеск воды – мама налила папе чай и заговорила:
      – Лужа-то напротив дома – ты слышал? Вчера вечером туда кто-то из малышни упал и воду расплескал по всей улице. А на дне, оказывается, десятисантиметровый железный штырь торчит, представляешь? А мы-то и не знали. Хорошо, что никто на него не упал, а ведь могли бы! Если бы не парень, так бы никто и не узнал.