Конец российской монархии
В Петрограде началась паника, и большевики, бывшие сторонниками немедленного мира, чем снискали себе расположение солдатских масс, взяли верх в борьбе с Временным правительством, все еще старавшимся исполнять союзные обязательства.
25 октября произошел большевистский переворот, во время которого Временное правительство мгновенно и бесславно погибло. Избежав воображаемой им со страху военной диктатуры, оно попало в объятия большевизма, который его и задушил.
Первые дни после ликвидации Временного правительства для упрочения своей власти большевики посвятили захвату министерств, из коих некоторые, в том числе министерство иностранных дел, отказались добровольно им покориться. Так как на стороне органов правительственной власти не было никакой реальной силы, большевики быстро овладели аппаратом государственного управления в Петрограде, и Ставка осталась последним органом законной верховной власти. Было ясно, что в ближайшее время большевики приступят к ее ликвидации.
Первым актом большевиков после упрочения своей власти в Петрограде было требование, обращенное к Ставке, приступить к переговорам о заключении мира, на что Ставка ответила отказом. Тогда большевики назначили Верховным главнокомандующим прапорщика Н. В. Крыленко[68] и направили его во главе матросских батальонов, бывших главной опорой большевиков при захвате ими власти, в Могилев для ликвидации Ставки.
По получении известия о большевистском перевороте в Ставке начались разногласия: некоторые стояли за то, чтобы не признавать большевистской власти и сопротивляться ей, оставаясь в Могилеве; другие считали необходимым немедленно перевести Ставку как можно дальше от Петрограда, в район Юго-Западного или даже Румынского фронта, где войска не были в состоянии такого развала, как находившиеся вблизи столицы. Находились и сторонники того, чтобы подчиниться большевикам, защищавшие свое мнение тем, что раз Ставка подчинилась Временному правительству, которое насильственно захватило власть у царского правительства, то нет основания не подчиняться большевикам, которые захватили власть тем же путем.
Вначале восторжествовало первое из этих мнений. И так как в Ставке после ухода корниловского полка и текинского дивизиона не оставалось никаких надежных воинских частей, чинам штаба было предложено указать на известные им по своей надежности части, чтобы их сосредоточить в районе Ставки.
Я указал на казачью бригаду Астраханского войска, в котором долго служил и пользовался большой популярностью находившийся в то время уже в отставке отец моей жены войсковой старшина М. Ф. Кокушкин. Эта бригада случайно находилась на отдыхе недалеко от Могилева, и ее немедленно перевели в село Княжево, расположенное в нескольких верстах от Ставки.
Однако упрочение власти большевиков в Петрограде шло стремительно. Прежде чем Ставка успела подготовиться к сопротивлению, было получено известие о том, что эшелоны во главе с Крыленко двинулись из Петрограда в Могилев.
В Ставке наступило смятение. Сначала решили немедленно переехать на автомобилях в Киев. И генерал Духонин, который все время колебался, какое принять решение, приказал срочно готовиться к переезду. Деловые бумаги генерал-квартирмейстерства начали уже грузить на автомобили и жечь то, что нельзя было увезти, как вдруг генерал Духонин отменил свое приказание и решил остаться в Могилеве.
При такой неопределенности положения личный состав решил собраться, чтобы вынести окончательное решение о судьбе Ставки. Собрание происходило в том самом зале, где прощались с государем, и носило сумбурный характер. В конце концов приняли предложение решение этого вопроса предоставить совету начальников управлений штаба.
Мы — двенадцать начальников управлений — собрались тотчас же у старшего из нас, начальника инженерного управления генерала Величко, где большинством голосов постановили подчиниться большевикам и оставаться в Могилеве. Некоторые из нас, в том числе и автор настоящих воспоминаний, против этого возражали, но безуспешно.
На заседании также присутствовал и тогдашний комендант Ставки генерал Бонч-Бруевич, тот самый, поведение которого в начале войны при наступлении в Галиции в бытность его генерал-квартирмейстером 3-й армии было более чем странным, о чем уже говорилось в части I настоящих воспоминаний. После революции он «окрасился» в ярко-красный цвет и в Могилевском совете солдатских депутатов стал persona grata (важной персоной).
Впоследствии выяснилось, что он тотчас же после этого заседания сообщил о его ходе и высказанных на нем мнениях Могилевскому совету солдатских депутатов, а по прямому проводу известил об этом также большевистское правительство в Петрограде.
Когда после неудачи корниловского выступления стало очевидным, что это начало конца, я отправил свою семью из Могилева в сопровождении брата моей жены уланского ротмистра В. М. Кокушкина, впоследствии геройски погибшего в борьбе с большевиками, на хутор к ее родителям в Саратовскую губернию.
Так как после большевистского переворота не осталось больше сомнений в том, что дни Ставки сочтены, то по моему докладу генералу Духонину Черноморский флот передали в подчинение главнокомандующему Румынским фронтом. В связи с этим Морское управление штаба Верховного главнокомандующего было упразднено. За несколько дней до гибели Ставки я распустил личный состав своего управления, отправил с доверенным писарем секретный архив в Петроград в надежные руки, а сам решил до последнего момента оставаться в Ставке.
После решения о подчинении большевистской власти, принятого на совещании начальников управления штаба, я понял, что настало время и мне покинуть Ставку. Приготовившись к отъезду, пошел проститься с генералом Духониным. У него застал его супругу, милейшую Наталию Владимировну, с которой он прощался, отправляя ее в ту же ночь в Киев, чтобы не подвергать опасностям.
Когда я вернулся около полуночи от генерала Духонина в свое опустевшее управление, эшелоны Крыленко находились уже в Орше, и предполагалось, что утром они прибудут в Могилев.
Вызвав по телефону своего шофера, я приказал ему взять с собой запасной бак бензина и подать автомобиль к управлению, намереваясь уехать в Киев и далее действовать по обстоятельствам.
Вскоре подъехал автомобиль. Шофер, поднявшись ко мне, сказал, что запасного бака ему не дали и что только что в гараж поступило запрещение Совета солдатских депутатов шоферам выезжать со мной за пределы Ставки. Поняв, в чем дело, я велел шоферу отвезти меня на железнодорожную станцию, намереваясь сесть в первый идущий на юг поезд. Но шофер мне на это ответил, что на станции и мостах через Днепр выставлены сторожевые посты, которые меня не пропустят. Спросив его, относится ли это запрещение только ко мне, я узнал, что оно распространяется также на генерал-квартирмейстера генерала Дитрихса и на полковника Ткачева, начальника воздухоплавательного управления — оба решительные противники подчинения Ставки большевистской власти. Решив тогда уйти пешком, я отпустил своего шофера, поблагодарив его за верную и преданную службу.
Впоследствии я узнал, что генерал Дитрихе и полковник Ткачев, предупрежденные вовремя своими людьми, благополучно скрылись: полковник Ткачев, у которого автомобиль был не в гараже Ставки, а при его квартире, сел на него и со стоверстной скоростью пролетел мимо сторожевого поста на мосту, а генерал Дитрихе ушел во французскую военную миссию, где его переодели в форму французского солдата, и он выехал в составе миссии, когда она покинула Ставку после захвата ее большевиками.
Сам же я, переодевшись в штатское платье, оставшееся у меня после командировки в Румынию, вышел перед рассветом по никем не охраняемой тропинке за город в поле и окольными путями добрался до села Княжево, где стоял штаб Астраханской казачьей бригады. В это время эшелоны Крыленко уже подходили к Могилеву, и штаб бригады ожидал распоряжений Ставки для действий, но их не поступало, ибо, как мы знаем, было принято решение отдать Ставку без сопротивления, о чем я и поставил штаб бригады в известность.