Николай I Освободитель. Книга 3 (СИ)
Естественно, такие процессы вызвали среди литераторской и окололитераторской братии не мало споров о том, как новый русский язык должен будет выглядеть. Существовало две концепции: «западническая» условно Карамзина и «церковнославянская» условно Шишкова. На мой взгляд, истина лежала, как обычно, где-то посередине.
При этом существовало, или правильнее будет сказать, недавно появилось еще одно разделение: на профессиональных писателей, зарабатывающих преимущественно пером и, так сказать, любителей. Появление первых во многом было обусловлено именно с учреждением моего «Колокола», который предлагал авторам такие гонорары, что те могли полностью сосредоточиться на творчестве, не отвлекаясь на что-то еще. Поскольку в журнале печатались только нужные мне произведения то и вектор, в котором двигалась «профессиональная» литература тоже, получается, задавался именно в редакции «Колокола».
Такое разделение вызывало внутри творческой тусовки массу разногласий и подковерных противоречий, впрочем, разбираться в них хоть сколько-нибудь досконально мне было откровенно лень.
— А почему вы считаете, что упрощение языка — это хорошо?
— Потому что чем проще язык, тем больше грамотных людей. Не то чтобы там была прямая корреляция, однако зависимость без сомнения есть. А нам для того чтобы империя крепла нужно большое число образованных граждан.
— Неплохо было бы сначала крепостное право отменить, — пользуясь тем, что в кружке было принято достаточно свободно обсуждать политические и социальные проблемы, подал голос Дашков.
С Дмитрием Васильевичем мы познакомились в Варне. Он до того несколько лет провел в Стамбуле и во время переговоров участвовал в работе российской делегации. Не сказать, что мы с ним сошлись хоть сколько-нибудь близко, но видимо он уже понял, что при мне можно поднимать острые вопросы не рискуя отправиться в ссылку за Урал. Чем и пользовался без зазрения совести.
— В чем проблема, господа! — Мне наступили на больную мозоль, и я не собирался отмалчиваться. — Я приветствую ликвидацию крепостного права, очевидно, что с этим пережитком прошлого нам предстоит вскоре попрощаться. Однако проблема не в желании моем, императора или интересах государства. Проблема в дворянстве, помещиках, которые не желают терять имущество. Господа, кто из вас является владельцем крепостных? Вот вы Александр Сергеевич, на сколько я помню у вас в имении больше тысячи душ крепостных?
По статистике большинство российских дворян имели во владении до сорока-пятидесяти крепостных. Действительно крупных крепостников-землевладельцев, имеющих десятки тысяч душ, насчитывалось не так что бы и много. Можно сказать, что правило 80/20 — восемьдесят процентов людей владеют двадцатью процентами богатств, а двадцать процентов — остальными восьмьюдесятью — тут работало достаточно точно.
— У меня — крепостных вообще нет, — нервно дернул щекой Пушкин. Он, будучи крайне импульсивным человеком, терпеть не мог оказываться на позиции отчитываемого. — Имение и все имущество там принадлежат отцу.
— Возможно, — я пожал плечами. — И тем не менее, рассуждая о либерализме и необходимости реформ по образцу некоторых кхм-кхм… Соседних стран, наши помещики почему-то не торопятся сами отпускать крестьян. И наоборот на все инициативы, идущие из правительства, реагируют весьма и весьма нервно.
Открытое предложение дворянам подать личный пример и отпустить крестьян в порядке инициативы снизу, понимания среди присутствующих не вызвало. Как обычно рассуждать о всем хорошем — это одно, делать — это другое. Типичная такая маниловщина, Гоголь бы оценил.
Вторая секретная комиссия по решению крестьянского вопроса, проработав год с небольшим — пока я был на юге заседания практически прекратились — так и не смогла родить какой-либо план, подходящий для использования на практике. В связи с отсутствием явного прогресса в середине 1820 года она была так же распущена, напоследок разродившись еще одним законопроектом, который в итоге был поддержан императорам. По нему умышленное убийство крепостного приравнивалось к умышленному убийству любого другого свободного человека, а нанесение тяжелых травм — полностью забрать у помещиков право наказывать своих крепостных Александр не решился — приводило к конфискации у него живого имущества. Не бог весть какой прогресс, но все же лучше, чем ничего. Я же со своей стороны продолжал в газетах мягко, но неуклонно формировать общественное мнение в соответствующем моменту ключе.
Тем временем обсуждение земельного вопроса за столом быстро увяло.
— А что, Николай Павлович, — Денис Давыдов, в этой истории не ставший первым партизаном все равно крайне популярный в войсках и высшем свете за веселый нрав и литературные таланты, после окончания турецкой кампании тоже оказался в столице и был приглашен на собрание кружка. Генерал-гусар промокнул губы вышитой цветами салфеткой и поинтересовался, — говорят вы новый журнал к выходу готовите. Не поведаете нам подробности, тут люди собрались, можно сказать, кровно заинтересованные в развитии печатного дела империи.
— Да, господа, — я усмехнулся, отложил вилку с ножом, сделал еще глоток вина из высокого хрустального бокала и обвел глазами собравшихся. На меня с изрядным интересом взирало десять пар глаз, — все так, однако боюсь, вам это будет не столь интересно.
— И какой же направленности будет издание?
— Журнал «Вокруг света» — научно-популярный. Будем рассказывать публике о последних научных достижениях и открытиях. Привлекать в науку молодежь. Повышать престиж исследовательской деятельности. В конце концов не только сильной армией крепнет империя, научными достижениями тоже.
— О да! — Хохотнул гусар, — ваши ракеты — это настоящее чудо. Если бы не они, мы бы разбирались с турецкими крепостями гораздо дольше, а уж про потери при штурме и говорить нет смысла.
— Опять вы, Денис Васильевич, все к войне сводите, — я укоризненно покачал головой.
— Ну извините, — Давыдов в шуточном жесте выставил перед собой открытые ладони. — Такова судьба гусара — либо о войне говорить, либо о стихах.
— Либо о женщинах! — Вставил Пушкин, который и сам был крайне охоч до женского полу.
— Есть такой грех, не буду отпираться, — признал генерал. — Но мы отклонились от темы, расскажите нам Николай Павлович, чем вы нас еще интересным порадуете из новинок технической мысли.
— Буквально на той неделе приняли решение о строительстве железной дороги, долженствующей соединить две столицы, — похвастался я.
— И что? — Хозяин приютившей нас на этот вечер обители удивленно вскинул брови. — Катался я на вашей игрушке до Гатчины, по правде говоря не так уж оно и впечатляет. Да, побыстрее чем верхом будет, но не на столько, чтобы считать это верхом достижений человеческой мысли.
Как я уже упоминал, далеко не все местные действительно понимали перспективы железной дороги. Все же пока этот вид транспорта еще находился в своей колыбели и до раскрытия его потенциала оставались десятилетия.
— Скажите, Денис Васильевич, — обратился я к Давыдову. — Вот вы с Кавказа возвращались намедни. Сколько времени у вас весь путь занял.
— Ммм… Месяц примерно, даже чуть поболе будет, — прикинул гусар, — а что?
— А то, что если проложить дорогу от Питера до Георгиевска, то весь путь можно будет преодолеть за трое суток, — я намеренно для наглядности немного завысил скорость движения местных поездов. Все же паровозам нужно регулярно догружаться углем, водой, да и в целом мощность их несопоставима даже с теми, что будут в начале двадцатого века. — И эта скорость не одинокого путника, а, например, целого полка. Как вам возможность перекинуть полк из столицы на Кавказскую линию за несколько дней? Или, например, не на Кавказ, а к границе с Австрией? Сосредоточить войска за неделю, пока противник еще вообще не понял, что происходит…
— Это… Сильно. Пожалуй, что с такой стороны я на железные дороги не смотрел.
— В течение пары месяцев будет учреждено акционерное товарищество Российских Железных Дорог и часть акций будет пущено в свободный оборот, — я хитро подмигнул собравшимся и отсалютовал бокалом с вином. — Лично я собираюсь выкупить пятую часть. Считайте, что узнали об этом одними из первых в империи, не упустите шанс…