Любовь и смерть Катерины

— Сюда, сюда! — кричал он. — Видите этот проход? Здесь я пробрался на дорогу, между двумя этими магазинами.
— Мне здесь не проехать, — сказал отец Гонзалес. — Нам придется объехать с другой стороны. — Он доехал до конца улицы и завернул направо, но между домами шла лишь тропа, слишком узкая для машины. — А почему ты прибежал оттуда?
— Там есть лестница, она ведет под гору.
— А мы в какую сторону должны идти?
— В гору.
— Понятно, что в гору. Но куда именно, сынок?
— Ну, на гору… Я не знаю адреса. Мы там живем. Пойдемте, я покажу.
Отец Гонзалес со вздохом вынул ключи из замка зажигания.
— Ладно, похоже, отсюда нам придется топать пешком. Давай показывай свою лестницу.
Мальчишка покопался немного, старясь найти ручку дверцы, потом выбрался наружу и со всех ног помчался в темноту.
Отец Гонзалес еле успел запереть дверцы, а с середины тропинки до него уже донесся настойчивый писклявый голос:
— Нам надо спешить, отец! Быстрее! Быстрее же!
Священник сразу же потерял мальчишку из вида — единственным свидетельством того, что мальчик пробегал по аллее, была рябь на грязной луже, в которую он, видимо, нечаянно наступил ногой.
— Сынок, постой! Подожди! У меня не такие быстрые ноги. Я даже не вижу, куца ступаю!
Отец Гонзалес пробирался по аллее, рукой держась за стену дома, как вдруг из темноты вынырнул мальчишка и схватил его за руку.
— Я знаю дорогу. Скорее! А то дедушка умрет и отправится в ад.
Отец Гонзалес остановился, чтобы перевести дыхание, и сжал тонкие пальцы мальчишки так сильно, что они хрустнули.
— Не смей так говорить! Кто научил тебя этим глупостям?
— Он. Дедушка. Он говорит, что пойдет в ад, если вы не придете.
— Твой дедушка не прав. Каждый, кто хочет воссоединиться с Господом, будет спасен! А твой дедушка этого хочет, иначе не послал бы тебя за мной.
Как легко произносить утешительные слова, особенно легко, когда сам веришь в то, что говоришь. Отец Гонзалес презирал ханжеские высказывания некоторых собратьев по вере, ограничивавших милосердие Божье. Он боролся против них, как против самых нечистивых богохульников. И для мальчика, и для его деда, умиравшего где-то на самой верхушке горы, было зарезервировано местечко в безбрежных просторах райских садов. Только у отца Гонзалеса Не было надежды на спасение — это он знал наверняка и поэтому вознес благодарственную молитву за черную маску ночи, скрывшую слезы на его глазах.
— Ну что же, пошли, — твердым голосом произнес он. — Веди меня к дедушке.
Они нашли подножие растрескавшейся, полу-обвалившейся лестницы и начали подниматься. Наверх вело тридцать семь ступеней — отец Гонзалес пересчитал их, — но последние три сползли в дыру, размытую торчащей из-под земли водопроводной трубой, из которой сочилась вода. На самом верху лестницы они увидели еще один фонарь, последний символ городской жизни, немного погнутый и заваливающийся набок, как флагшток над заброшенной крепостью, но все еще бросающий вокруг себя круг беловатого света.
За ним простиралось черное безмолвие.
Отец Гонзалес спросил, поежившись:
— Куда ты ведешь меня, мальчик?
— Уже недалеко. Просто надо пробежать вот тут, вдоль забора…
— Я не могу бежать.
— Надо торопиться. Вдоль забора, потом еще вверх по холму, потом на другую сторону. Пожалуйста, отец, поскорее. Пожалуйста.
— Я знаю, где мы находимся. Это Санта-Марта. Почему ты раньше не сказал мне?
— Вы бы не пошли в фавелу.
— Конечно, пошел бы! К тому же я знаю, как добраться туда на машине. Мы бы давно там были. Ладно, чего уж теперь… Веди!
Скользя по липкой грязи, спотыкаясь о камни, отец Гонзалес пробирался за поводырем. Грязносерые подошвы дырявых башмаков мальчика светились белым в темноте, а огромная цифра 7 на спине футболки мелькала впереди, как сигнальная ракета в море. Немного правее них раздался оглушительный женский вопль — будто кого-то резали, — сразу же перешедший в пьяный смех. Изгрызенный ржавчиной забор кончился, и за ним открылся небольшой участок утрамбованной земли. В этом месте тропа, ведущая из города в фавелу, разделялась на множество тропинок, исчезавших в промежутках между беспорядочным нагромождением хибар, приткнутых так близко друг к другу, что иногда протиснуться между ними не было возможности.
 
Эти нищенские поселения разрастались, как раковая опухоль, на крутых склонах гор, распространялись, как лесной пожар. Кто-то первым разравнивал маленький участок земли у дороги (или находил заброшенную строительную площадку) и возводил картонные стены, а сверху накладывал крышу. Не успевал он оглянуться — на крыше вырастал новый карточный домик. Рядом появлялись новые стены, крыши, и так до бесконечности, будто лачуги обладали способностью делиться, подобно молекулам, расти, словно колонии грибов на старых бревнах, устремляясь вверх, к свету.
Мальчик резво бежал впереди.
— Вот здесь, — крикнул он наконец.
Отец Гонзалес потерял его среди запутанных переходов. Старый священник ощутил прилив нарастающей паники. Ему было жарко, он задыхался, с каждым шагом боль в мышцах ног нарастала, и ему вовсе не улыбалось потеряться посреди Санта-Марты, тем более глубокой ночью.
Отец Гонзалес оказался на крошечной площади, размером не более скатерти, — вокруг нее друг над другом нависали четыре домика — втиснуть пятый не смог бы даже самый искусный архитектор.
Площадь, видимо, использовалась местными жителями как помойка: странные вещи, назначение которых невозможно было опознать, зловонной пирамидой возвышались в ее центре, и эта шаткая пирамида вздрагивала и качалась под его ногами.
Отец Гонзалес давно потерял ориентиры и не помнил, откуда он пришел и куда ему следует идти. За стеной одного из домов послышался злобный собачий лай, потом раздраженный мужской голос выругался, приказывая собаке заткнуться.
Ему ответила, видимо, жена:
— Господи Иисусе, что толку бранить собаку, старый ты дурак?
Отец Гонзалес хотел позвать мальчика, но не решался кричать — кто знает, какой ночной монстр выпрыгнет на него из темноты? И тут сбоку, откуда вначале сквозь бархатную темноту ночи доносилось лишь невнятное бормотание, слабое и незаметное, как легкое потрескивание углей в камине, раздался гул человеческих голосов, нарастающий звук песни. Мужские голоса, поначалу робко, неуверенно выводили слова, будто стесняясь друг друга, но постепенно все новые голоса подхватывали мотив, и песня разрасталась, становилась мощнее и увереннее.
 
 
мы выбрали свободу 
 
нам ясен путь 
 
нам ясен путь 
 
свободу для народа 
 
для каждого из нас 
 
 
 
алеет наше знамя 
 
как свет зари 
 
как свет зари 
 
свобода будет с нами 
 
свобода навсегда
 
 
— Сюда! — Маленькая рука появилась из темноты и схватила священника, пальцы сжались прямо над его трепещущим сердцем. — Деда, мы уже идем!
— Кто это поет?
— Что? Не слышу, чтобы кто-то пел.
— Да вот же. послушай! Слышишь?
— Отец, откуда вы? Это же Санта-Марта. В Санта-Марте мы ничего не видим, не слышим и не знаем. Так лучше, поверьте.
Мальчик отодвинул занавеску из тяжелых пластмассовых пластин, видимо, срезанных с упаковок минеральных удобрений, и отец Гонзалес шагнул в маленькую комнату. На полу, в груде грязного тряпья, лежал умирающий старик.
Помещение освещалось парафиновой лампой, стоящей у изголовья импровизированного ложа. Отец Гонзалес и раньше видел такие лампы — на городском рынке они стоили 75 сентаво, а запасной фитиль старик мог сделать из старого шнурка.
Отец Гонзалес опустился на колени и всмотрелся в иссохшее лицо. Диагноз он был очевиден — старик действительно умирал. Он лежал под двумя одеялами, прикрытый еще синей детской нейлоновой курткой, которую мальчишка заботливо подоткнул вокруг старческого подбородка. Темные ноздри длинного носа, напоминавшего ястребиный клюв, заострились, бледно-серые губы были растянуты в гримасе боли, а глаза устало блестели из-под синюшных век, как два вареных яйца. Отец Гонзалес и раньше видел умирающих и, конечно, знал отличительные признаки смерти. Надежды не было.