Вороны вещают о смерти (СИ)

– Хорошо, – кивнула я, – спасибо тебе.
Мы сидели напротив, подогнув колени и облокотившись о дерево. Холодный желтоватый свет болотных огней разбавлял тьму, а снаружи свистел ветер и шумел дождь. Это напомнило давние времена, такие же дождливые вечера, когда мы с сестрами забирались под стол в ожидании скорой грозы, кутались в матушкины платки с ее особым материнским запахом. Сразу становилось спокойно и совсем не страшно грохочущего в небе меча бога грома.
– Говорят, в грозовые ночи колдуны становятся сильнее, – я припомнила рассказы друзей, – и, говорят, что их можно опознать.
– Это правда. Однако не обязательно ждать грозы. Если заглянуть колдуну в глаза в самый темный час – час перед рассветом, можно увидеть перевернутое отражение. Это и есть верный признак. А ещё, когда он использует силу, тень раздваивается. Если проткнуть тень раскаленным железом, можно лишить колдуна силы.
– И тогда он станет простым человеком? – с надеждой предположила я.
– Нет. Нет, конечно. Он останется колдуном без силы, способным видеть духов, но не способным от них защититься, который в любом случае обречен после смерти обратиться в нежить.
– Вот как…
– Так что не стоит ждать, пока он умрет сам. Нужно сжечь, чтобы не смог обратиться.
При мысли о горящем на костре живом человеке по телу пробежала неприятная дрожь. Я тихо проговорила:
– Пока мне приходилось видеть лишь погребальные костры. Надеюсь, так и не увижу на нем живого…
– Разве ты не хочешь, чтобы колдуну досталось по заслугам? – удивился Лихо, а я покачала головой:
– Это жестоко. Желать кому-то вреда – лишь вредить себе. К тому же, чужими страданиями все равно не вернуть потерь. Да, я все ещё злюсь, и горько оттого, что произошло с нами, но… – я пожала плечами и невесело усмехнулась. – Наверно, я слишком мягкая для всего этого.
– Мягкость не значит слабость, – возразил Лихо. – Думаю, таких как ты – кто способен с одинаковым уважением относиться к чужим жизням и не измерять их важность понятиями “враг” и “друг” – найдется немного. И это удивительное качество. – Лихо как-то по-особенному взглянул на меня и тихо добавил: – Ты удивительная, Огниша.
Стало вдруг жарко, сердце ускорилось и запылали щеки. Я спрятала руки в складках ткани, потому что пальцы задрожали от волнения. Надо ли что-то ответить? Голова опустела, и только одна фраза вертелась там, повторялась, как эхо в колодце.
Ты удивительная.
Так и не нашлась с ответом. Сидела, молча глядя на нечисть, а внутри теснилось столько всего разного. Переживания и чувства, которым не могла найти названий, или не хотела. Хотела только, чтобы он сказал это ещё раз.
– Что это, Огниша? О чем ты сейчас думаешь? – прервал молчание Лихо. Голос его показался озадаченным.
– А?
Он склонил голову набок, прикрыл глаз.
– Просто это так… необычно. Я хорошо разбираюсь в страхе, горечи и ненависти. Это то, что люди обычно испытывают при моем упоминании. А все остальное для меня новое, не такое отчётливое. Вот и хочу понять, что у тебя на душе.
Стало одновременно и неловко, и грустно. Неловко, потому что сама ничего не могла понять, а грустно, потому что никто не заслуживает такой судьбы.
– Теплота, – ответила я с некоторым смущением. – Благодарность. Думаю, что-то такое. Нам, людям, часто сложно понять даже самих себя. Да, теплота – самое точное.
– Теплота… – задумчиво протянул дух, будто пробуя слово на вкус. – Кажется, понимаю. Кажется, мне тоже тепло.
_________
(1) - Очелье - это твердая лобная повязка. Очелья бывают из бересты, вышитые из ткани, металлические. 
(2) - Епанча - широкий тяжёлый безрукавный круглый плащ с капюшоном. 
  
Глава 12. Час перед рассветом
 
Сквозь шум дождя и завывание ветра пробивался едва слышимый плач. Он шел из-под земли, из глубокой ямы, накрытой сверху кое-как сколоченным настилом из жердей с вырезанной в центре дверью. Темница, в которую отправляли провинившихся.
 
Конечно, в такую ночь ее никто не охранял. С вечера потемневшее раньше времени небо озаряли вспышки молний, лил дождь сплошной стеной. К середине ночи Перун поубавил свой гнев, но все же, будь у меня выбор, я бы лучше осталась в теплом и защищенном от непогоды сердце древнего дуба, а не бродила по притихшему селу, постоянно озираясь по сторонам, будто замышляю нехорошее.
Ноги промокли до колен, рубаха липла к телу и хлюпала при каждом шаге. Даже епанча из плотного войлока начала потихоньку уступать дождю. Но стоило только поравняться с темницей – собственные неудобства показались не такими уж серьезными.
Вода все это время лилась вниз сквозь многочисленные прорехи настила, и на дне ямы наверняка набралось достаточно воды. Пленница провела всю ночь под ледяными струями, без возможности поспать или хотя бы просто укрыться от непогоды. От ее жалобного плача сердце сжималось, и я надеялась, что скоро смогу помочь Томире, если окажется, что она всего этого не заслужила. Но для начала следовало поговорить со старейшиной Доброгостом.
К его избе пришлось пробираться практически на ощупь. Из-за плотных дождевых туч небосвод казался таким же черным, как и все вокруг. От факела толку не было, и единственное, что помогало мне в пути – это дар белого таленца. Как стемнело, я распрощалась с Лихо и отправилась искать заветное растение. Благодаря ему зрение странным образом изменилось. Я различала больше оттенков темноты. Постройки, деревья, чуры богов или камни, что попадались на пути – все были темными, но темными по-разному.
Яма для заключения находилась недалеко от избы старейшины, у края его двора. Совсем скоро я добралась до жилища – широкой двухэтажной громады, обозначенной грохотом бьющего по черепице дождя.
Двери селяне запирали редко. Вот и его дверь оказалась незапертой, хотя после истории с колдовством можно было ожидать иного. Я осторожно пробралась в тепло и сухость сеней и с облегчением вздохнула: даже не пришлось лезть через окно.
В избе было чисто и просторно. Деревянные высокие полы с подполом, как у кузнеца, большой стол посередине и четыре окна. По бокам у окон висели расшитые узорами рушники, на стенах венки из ароматных трав. Пахло опарой на расстойке, хлебом и фаршированной щукой, и мне больших усилий стоило не отвлекаться от главного на мысли о еде.
В большой, хорошо натопленной комнате на полках и полатях вдоль стен спали люди. Их мерное дыхание, сопение и свист заглушали шум моих шагов. Сердце ускорилось от волнения, что кто-то проснется и поднимет крик. К тому же, было совестно вот так вот врываться посреди ночи в чужое жилище. Но необходимо.
Я нащупала сальную свечу на столе, зажгла ее и огляделась. Старейшина Доброгост спал на низком полке у печи. Склонилась над ним и тихонько потрясла за плечо.
Старик пробудился не сразу. Заворчал, сморщился, прикрывая непривычные к яркому свету глаза. Прохрипел:
– А? Что такое?
Я приложила палец к губам и зашептала:
– Тш-ш… Все хорошо, старейшина. Это Огнеслава, дочь Ладимира и Горицы. Узнали?
Старец поморгал немного, прогоняя остатки сна, спустил ноги на пол и хмуро глянул на меня.
– Что ты здесь…
– Прошу прощения, старейшина, но это важно. Касается колдуньи.
– А до утра не могла подождать? – недовольно проворчал он.
– Не могла.
Я поднесла свечу поближе к его лицу, так, чтобы стали видны влажно поблескивающие глаза и мое в них отражение. Затем приблизила свечу и к своему лицу.
– Слышали про отражение в глазах колдуна?
– Ну.
– Видите свое?
– Ну, – снова кивнул старейшина и насупился: – Ты что же, разбудила меня посреди ночи, чтобы проверить россказни селян?
– Нет. Пошли, расскажу кое-что важное.
Старец проворчал что-то, но все же поднялся со скрипом в коленях и пошел следом за мной в сени. Там, за закрытой дверью, можно было говорить свободно и не бояться разбудить кого-то ещё.