Самый вкусный пирог в мире (СИ)
Я аккуратно разорвал письмо на клочки, доел куриную запеканку и, откинувшись на подушку, впервые подумал, что лезу туда, куда не следует.
Глория Фьярвисдоттир боевой маг. То, как она раскидала нападавших, впечатляло. А теперь еще и этот умирающий родственник ректора… Что, интересно, она сделает со мной, если узнает, что я начал за ней волочиться только ради того, чтобы выведать рецепт пирога?
«Если». Она этого не узнает. Никогда. Я всегда буду спортивным журналистом, простачком и дурачком – вот и все.
Лежать мне надоело. Я вышел в больничный коридор и первым делом наткнулся на долговязого орка – наверно, он шел к кому-то из больных. Однако незнакомец осклабился, ткнул меня в плечо и произнес:
- Виктор?
- Ну? – ответил я вопросом на вопрос. Там, где я был раньше, таких вот любопытных брали за задницу и упаковывали в конвертик в три движения.
- Баранку гну, - ухмылка орка стала еще шире. – Ты вчера пьянчуг нанял, чтобы они спектакль с ограблением устроили?
А вот тут мне стало несколько не по себе. История с наемниками должна была остаться тайной до конца их дней – и вот теперь какой-то орк об этом знал и притащился ко мне… зачем?
- Понятия не имею, о чем ты говоришь, - с нескрываемым презрением процедил я, глядя ему в переносицу. Отличный способ смотреть свысока, даже если ты ниже ростом.
- Да все ты понимаешь, дорогуша. Даром я, что ли, весь день по больницам носился, искал тебя? У моего братюни из-за тебя рука сломана. Так что расплатиться бы надо!
Я, разумеется, не представлялся своим наемникам – они узнали мое имя, когда Глория окликнула меня. Где имя, там и адрес: если этот орк пришел меня шантажировать, то просто так не отстанет.
- Понятия не имею, о чем ты говоришь, - повторил я. Орк клацнул клычьями и спросил:
- А если твоя цыпа узнает, что ты ребят нанял, чтобы перед ней покрасоваться? А я знаю, где она работает и как домой идет. Кабы какой беды не случилось, а?
Вот ведь дрянь какая, ну ты только посмотри… Я кивнул, вернулся в палату и вышел с чистым листком бумаги и карандашом. Пристроившись на подоконнике, я стенографически написал несколько строк и, передав записку орку, спросил:
- Садовую улицу знаешь? – орк кивнул, радуясь, что разговор наконец-то перешел в практическую плоскость, и я продолжал: - Садовая, пять. Спроси Эрика и дай ему записку. Он расплатится. Вопросы есть?
Вопросов, разумеется, не было. Орк отсалютовал мне и пошел в сторону лестницы; я присел на подоконник и подумал, что хорошо, когда среди друзей есть маги и артефакторы.
Эрик вычистит память незадачливому шантажисту – и по ментальной цепочке проделает то же самое с выпивохами, которые с чего-то решили, что смогут потребовать с меня больше, чем я уже заплатил.
Глория ничего не узнает.
Никогда.
2.2
Глория
Я пришла домой в одиннадцать и, заварив кофе, села за стол, на котором расположилось мое личное изобретение. Никто и никогда не догадался бы, что это артефакт: просто серебряное блюдо, на котором лежит румяное яблоко – но стоит до него дотронуться, как яблоко начинает бегать по блюду и входит в контакт с таким яблоком на другом блюде. И тогда я вижу гостиную родительского дома, отца и маму, младших братьев – а они видят меня, и мы можем разговаривать.
Конечно, это был прорыв в артефакторике. Я хотела запатентовать этот артефакт – получила бы такие деньги, что могла бы всю жизнь не работать. Но потом меня завалили на экзамене, и о патенте оставалось только забыть: их выдают только академикам и сотрудникам кафедр, а не самозанятым артефакторам. Так что серебряных блюд было всего два – у меня и у родителей.
Отпив кофе, я запустила яблоко по блюду. Вскоре серебро окутало туманом, а потом он развеялся, и я увидела гостиную и отца, сидевшего на диване с газетой.
- Привет, пап! – окликнула я. Отец заулыбался, отложил газету и подошел к стене, на которую было повешено блюдо. Я вдруг подумала, что страшно соскучилась по семье. По маме и отцу, по прадедушке Конраду, по Конраду-младшему и по близнецам Магде и Маркусу. Что бы ни случилось, у меня была моя семья – и это придавало мне сил.
- Глория! Привет! – он дотронулся до зеркала, словно хотел погладить меня по голове. – Как хорошо, что ты вышла на связь! Как дела?
- Хорошо, - ответила я. – Все хорошо. Пап, слушай… я хотела с тобой поговорить.
- Конечно, дочка, - отец улыбнулся, но, кажется, он встревожился. – Что случилось?
Я замялась, не зная, как начать – иногда у меня просто пропадали все слова, когда доходило до дела.
- Пап, ты помнишь, как полюбил маму?
Отец рассмеялся с облегчением – видимо, он успел за меня испугаться, и теперь был счастлив, что ничего плохого не случилось.
- Конечно. Вы с ней тогда пришли к моей гостинице – твоя мама решила устроиться поварихой. И я смотрел на нее и не мог оторвать глаз, - ответил он, и в его голосе появилась мягкая мечтательность. – Потом она приготовила мне яичницу на пробу, я ее съел и пропал. Вот так все и началось. А помнишь, ты подошла ко мне и попросила цветную бумагу и карандаши? Хотела сделать для мамы открытку в честь ее первого рабочего дня в «Вилке и единороге». Я тогда подумал: ну чудо же, что за девчушка, вот бы она была моей дочерью.
У меня защипало в носу. Фьярви Эрикссон был моим отчимом – но сделал для меня столько добра и окружил таким сердечным теплом, что давным-давно стал для меня отцом.
- Пап, - спросила я, - а я как понять, что ты влюбился? Что происходит?
Отец улыбнулся. Снова дотронулся до отражения.
- У тебя делается тепло в душе, - ответил он и дотронулся до груди. – Вот тут. У меня тут горит огонек с тех пор, как я встретил твою маму. Она уже спит, но если хочешь, я ее разбужу.
- Нет-нет, пусть отдыхает, - торопливо сказала я и добавила: - Только тепло?
- Много-много тепла, - кивнул отец. – И ты думаешь об этом человеке только хорошее. Хочешь быть с ним рядом, говорить, прикоснуться.
Я не знала, хочу ли прикоснуться к Виктору – но да, я о нем думала. В нем было что-то очень искреннее, очень важное для меня. Он был как хорошая загадка, которую мне хотелось разгадать.
- А еще у тебя будут огоньки в глазах, - улыбнулся отец. – Вот как сейчас. Он хороший?
Я рассмеялась и уткнулась лицом в ладони. Мне вдруг сделалось невероятно легко и спокойно.
- Хороший. Он спас меня от грабителей, - сказала я, и отец испуганно ахнул:
- Каких грабителей? Что случилось?
У гномов всегда так: если что-то происходит с их родными, то они кинутся бежать, спасать и рубить головы боевыми топорами, чтобы защитить близких.
- Все в порядке, пап, - ответила я. Отец выразительно завел глаза к потолку: дескать, знаю я ваше «все в порядке», держите лицо, а сами плачете в подушку. – Мы шли на остановку омнибуса, и подошли какие-то рожи, потребовали мою сумочку. Виктор закрыл меня от ножа, я раскидала этих дураков заклинанием…
- Виктор, как там дальше? – уточнил отец.
- Шмидт. Спортивный журналист, - ответила я, и отец воскликнул:
- Надо же! Я читаю его колонку в «Ежедневном зеркале», он пишет про борьбу, в основном. Ты не пострадала? С тобой точно все в порядке? Можешь сказать правду, мать не слышит.
- Я не пострадала, - улыбнулась я. Как же мне не хватало этой заботы – и, кажется, именно ее я и почувствовала в Викторе. – Виктора ранили, он сейчас в больнице. Но отправил мне цветы с курьером. Он хороший.
- Я рад, - сказал отец. – Дочка, ты знаешь: мы примем любой твой выбор, лишь бы ты была счастлива с этим мужчиной. И поможем всегда и во всем, где тебе понадобится наша помощь. Помнишь?
Я рассмеялась. Конечно, я помнила! Однажды отец уже сказал мне об этом: в пятом классе, когда я с Наром и Очиром сунула бомбу-вонючку в директорский туалет. Да, отец тогда помог: заплатил за ремонт, заплатил лично директору, но о бомбе и том, как она взорвалась и превратила директора в подобие Смрадодемона, не узнала ни единая живая душа. А я окончательно поняла: что бы ни случилось, мне помогут. Меня закроют собой – как и я закрою, если потребуется.